Брак – это священный союз мужчины и женщины, обычно основанный на трепетных чувствах. Однако далеко не всегда любовь является обязательным условием его заключения. Почему русская женщина соглашается на замужество, несмотря на отсутствие каких-либо чувств к супругу? Какие обязательства она берёт на себя, вступая в официальные отношения? Можно ли построить своё счастье на чужом страдании? Над проблемой сущности характера русской женщины и её верности в браке размышляет Ф.М. Достоевский.
Честь… Для каждого человека это слово значит что-то великое. Однако для русской женщины честь является тем, что определяет её поступки. В некоторые периоды развития истории России представительница прекрасного пола были вынуждены вступать в брак не по своей воле. Автор отмечает, что это согласие является признаком отнюдь не слабости, а наоборот, смелости. Русская женщина осознаёт ответственность не только за свою жизнь, но и за судьбу супруга, которому она поклялась «быть честною женою». Безусловно, она могла бы разорвать с ним отношения ради личного счастья. Но возможно ли это сделать без потерь и огорчений для мужа?
Размышляя об этом далее, Ф.М. Достоевский отмечает, что трудно представить даже возможность того, что для создания благополучия нескольких людей потребуется принести в жертву жизнь хотя бы одного человека. Кроме того, захочет ли кто-нибудь пребывать в иллюзии счастья, если в «фундаменте его заложено страдание, положим, хоть и ничтожного существа, но безжалостно и несправедливо замученного»? Несомненно, нет. Так же считает и русская женщина: она не признаёт и малейшую вероятность своего благополучия при горе другого человека. Даже если волею судьбы её отношения прекратят существование и она станет свободной, верность будет превыше всего для неё. К тому же, русская женщина понимает, что, как только исчезнут преграды на пути к овладению её сердцем и кто-нибудь этим воспользуется, она перестанет быть интересной, в неё разочаруются и взглянут «на своё утешение насмешливо». Вероятно, по этой причине она всегда будет преданна супругу, стараясь спасти свою душу «от окончательного отчаяния» воспоминаниями о детстве, семье, родине.
Ф.М. Достоевский убеждён, что русская женщина обладает великим характером, полным силы воли и стойкости. Она всей душой будет стремиться создать для мужа и детей счастье, часто жертвуя ради этого своим благополучием. И единственным утешением для неё станет память о том, что ей дорого: только так её жизненные силы не иссякнут.
Трудно не согласиться с мнением автора. Действительно, русской женщиной движет осознание того, что её главная цель – дать другим счастье и не уронить их честь и достоинство. А для этого бывает необходимо пожертвовать чем-то своим. Нельзя стремиться к собственному счастью, переступая при этом через окружающих людей. Неслучайно Джанфранко Ферре утверждал, что русские женщины несут на себе отпечаток глубины сложной русской души, которую так трудно понять, и это придает им особое очарование.
Таким образом, как бы тяжело ни было русской женщине, она смело пойдёт за тем, во что верить, и с тем, кому поклялась. Она должна создать мир и покой, какие бы лишения ей ни пришлось выносить – этом заключается сила её характера и «чистота русской души».
Я молод, жизнь во мне крепка,
Чего мне ждать, тоска, тоска!
Это поняла Татьяна. В бессмертных строфах романа поэт изобразил ее посетившею дом этого столь чудного и загадочного еще для нее человека. Я уже не говорю о художественности, недосягаемой красоте и глубине этих строф. Вот она в его кабинете, она разглядывает его книги, вещи, предметы, старается угадать по ним душу его, разгадать свою загадку, и «нравственный эмбрион» останавливается наконец в раздумье, со странною улыбочкой, с предчувствием разрешения загадки, и губы ее тихо шепчут:
Уж не пародия ли он?
Да, она должна была прошептать это, она разгадала. В Петербурге, потом, спустя долго, при новой встрече их, она уже совершенно его знает. Кстати, кто сказал, что светская, придворная жизнь тлетворно коснулась ее души и что именно сан светской дамы и новые светские понятия были отчасти причиной отказа ее Онегину? Нет, это не так было. Нет, это та же Таня, та же прежняя деревенская Таня! Она не испорчена, она напротив, удручена этой пышною петербургской жизнью, надломлена и страдает; она ненавидит свой сан светской дамы, и кто судит о ней иначе, тот совсем не понимает того, что хотел сказать Пушкин. И вот она твердо говорит Онегину:
Но я другому отдана
И буду век ему верна.
Высказала она это именно как русская женщина, в этом ее апофеоз. Она высказала правду поэмы. О, я ни слова не скажу про ее религиозные убеждения, про взгляд на таинство брака — нет, этого я не коснусь. Но что же: потому ли она отказалась идти за ним, несмотря на то, что сама же сказала ему: «Я вас люблю», потому ли, что она, «как русская женщина» (а не южная или не французская какая-нибудь), не способна на смелый шаг, не в силах порвать свои путы, не в силах пожертвовать обаянием почестей, богатства, светского своего значения, условиями добродетели? Нет, русская женщина смела. Русская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она доказала это. Но «она другому отдана и будет век ему верна». Кому же, чему же верна, каким это обязанностям? Этому-то старику генералу, которого она не может же любить, потому что любит Онегина, и за которого вышла потому только, что ее «с слезами заклинаний молила мать», а в обиженной, израненной душе се было тогда лишь отчаянье и никакой надежды, никакого просвета? Да, верна этому генералу, ее мужу, честному человеку, ее любящему, ее уважающему и ею гордящемуся. Пусть ее «молила мать», но ведь она, а не кто другая, дала согласие, она ведь, она сама поклялась ему быть честной женой его. Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он ее муж, и измена ее покроет его позором, стыдом и убьет его. А разве может человек основать свое счастье на несчастье другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа. Чем успокоить дух, если назади стоит нечестный, безжалостный, бесчеловечный поступок? Ей бежать из-за того только, что тут мое счастье? Но какое же может быть счастье, если оно основано на чужом несчастии?
Позвольте, представьте, что вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой. И вот, представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того — пусть даже не столь достойное, смешное даже на иной взгляд существо, а не Шекспира какого-нибудь, а просто честного старика, мужа молодой жены, в любовь которой он верит слепо, хотя сердца ее не знает вовсе, уважает ее, гордится ею, счастлив ею и покоен. И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание! Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания на этом условии? Вот вопрос. И можете ли вы допустить хоть на минуту идею, что люди, для которых выстроили это здание, согласились бы сами принять такое счастье, если в фундаменте его заложено страдание, положим, хоть и ничтожного существа, но безжалостно и несправедливо замученного, и, приняв это счастье, остаться навеки счастливыми? Скажите, могла ли решить иначе Татьяна, с ее высокой душой, с ее сердцем, столько пострадавшим? Нет: чистая русская душа решает вот как: «Пусть, пусть я одна лишусь счастья, пусть мое несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого старика, пусть, наконец, никто и никогда, а этот старик тоже, не узнают моей жертвы и не оценят ее, но не хочу быть счастливою, загубившей другого!».