(1)Сегодня утром я шёл по улице старого Дрездена. (2)На душе было неприятно и неловко: шёл я смотреть её, прославленную Сик-стинскую мадонну. (3)Ею все восхищаются. (4)Между тем бесчисленные снимки с картины, которые мне приходилось видеть, оставляли меня в недоумении, чем тут можно восхищаться. (5)Мне нравились только два ангелочка внизу. (6)И вот, — я знал, — я буду почтительно стоять перед картиною, и всматриваться без конца, и стараться натащить на себя соответственное настроение. (7)А задорный бесёнок будет подсмеиваться в душе и говорить: «Ничего я не стыжусь, — не нравится, да и баста!.».
(8)Я вошёл в Цвингер. (9)Большие залы, сверху донизу увешан-ные картинами. (10)Глаза разбегаются, не знаешь, на что смотреть, и ищешь в путеводителе спасительных звёздочек, отмечающих «до-стойное». (11)Вот небольшая дверь в угловую северную комнату.
(12)Перед глазами мелькнули знакомые контуры, яркие краски одежд... (13)Она! (14)С неприятным, почти враждебным чувством я вошёл в комнату.
(15)Одиноко, в большой, идущей от пола золотой раме, похожей на иконостас, высилась у стены картина. (16)Слева, из окна, полу-занавешанного малиновою портьерою, падал свет. (17)На диванчике и у стены сидели и стояли люди, тупо-почтительно глазея на картину. (18)«Товарищи по несчастью!» - подумал я, смеясь в душе.
(19)Но сейчас же поспешил задушить в себе смех и с серьёзным, созерцающим видом остановился у стены.
(20)И вдруг - незаметно, нечувствительно — все вокруг как будто стало исчезать. (21)Исчезли люди и стены. (22)Исчез вычурный иконостас. (23)Всё больше затуманивались, словно стыдясь себя и чувствуя свою ненужность на картине, старик Сикст и кокетливая Варвара. (24)И среди этого тумана резко выделялись два лица — Младенца и Матери. (25)И перед их жизнью всё окружающее было бледным и мёртвым... (26)Он, поджав губы, большими, страшно большими и страшно чёрными глазами пристально смотрел поверх голов вдаль.
(27)Эти глаза видели вдали всё: видели вставших на защиту порядка фарисеев, и предателя-друга, и умывающего руки чиновника-судью, и народ, кричавший: «Распни его!». (28)И рядом с ним - она, серьёзная и задумчивая, с круглым девическим лицом, со лбом, отуманенным дымкою предчувствия. (29)Я смотрел, смотрел, и мне казалось: она живая, и дымка то надвигается, то сходит с её молодого, милого лица...
(30)А дымка проносилась и снова надвигалась на чистый девический лоб. (31)И такая вся она была полная жизни, полная любви к жизни и к земле... (32)И всё-таки она не прижимала сына к себе, не старалась защитить от будущего. (33)Она, напротив, грудью поворачивала его навстречу будущему. (34)И серьёзное, сосредоточенное лицо её говорило: «Настали тяжёлые времена, и не видеть нам радости. (35)Но нужно великое дело, и благо ему, что он это дело берёт на себя!». (36)И лицо её светилось благоволением к его подвигу и величавою гордостью. (37)А когда свершится подвиг... когда он свершится, её сердце разорвётся от материнской муки и изойдёт кровью.
(38)И она знала это...
(39)Вечером я сидел на Брюлевской террасе. (40)На душе было так, как будто в жизни случилось что-то очень важное и особенное.
(41)Я сидел, и вдруг, светлая, поднимающая душу радость охватила меня - радость и гордость за человечество, которое сумело воплотить и вознести на высоту такое материнство. (42)И пускай в мёртвом тумане слышатся только робкие всхлипывания и слова упрёка, — есть Она, есть там, в этом фантастическом четырёхугольнике Цвингера.
(43)И пока она есть, жить на свете весело и почётно. (44)И мне, неверующему, хотелось молиться ей.
(В. В. Вересаев)