(1) Сегодня утром я шёл по улице старого Дрездена.
(2) На душе было неприятно и неловко: шёл я смотреть её, прославленную Сик-стинскую мадонну.
(3) Ею все восхищаются.
(4) Между тем бесчисленные снимки с картины, которые мне приходилось видеть, оставляли меня в недоумении, чем тут можно восхищаться.
(5) Мне нравились только два ангелочка внизу.
(6) И вот, — я знал, — я буду почтительно стоять перед картиною, и всматриваться без конца, и стараться натащить на себя соответственное настроение.
(7) А задорный бесёнок будет подсмеиваться в душе и говорить: «Ничего я не стыжусь, — не нравится, да и баста!.».
(8) Я вошёл в Цвингер.
(9) Большие залы, сверху донизу увешан-ные картинами.
(10) Глаза разбегаются, не знаешь, на что смотреть, и ищешь в путеводителе спасительных звёздочек, отмечающих «до-стойное».
(11) Вот небольшая дверь в угловую северную комнату.
(12) Перед глазами мелькнули знакомые контуры, яркие краски одежд...
(13) Она!
(14) С неприятным, почти враждебным чувством я вошёл в комнату.
(15) Одиноко, в большой, идущей от пола золотой раме, похожей на иконостас, высилась у стены картина.
(16) Слева, из окна, полу-занавешанного малиновою портьерою, падал свет.
(17) На диванчике и у стены сидели и стояли люди, тупо-почтительно глазея на картину.
(18) «Товарищи по несчастью!» - подумал я, смеясь в душе.
(19) Но сейчас же поспешил задушить в себе смех и с серьёзным, созерцающим видом остановился у стены.
(20) И вдруг - незаметно, нечувствительно — все вокруг как будто стало исчезать.
(21) Исчезли люди и стены.
(22) Исчез вычурный иконостас.
(23) Всё больше затуманивались, словно стыдясь себя и чувствуя свою ненужность на картине, старик Сикст и кокетливая Варвара.
(24) И среди этого тумана резко выделялись два лица — Младенца и Матери.
(25) И перед их жизнью всё окружающее было бледным и мёртвым...
(26) Он, поджав губы, большими, страшно большими и страшно чёрными глазами пристально смотрел поверх голов вдаль.
(27) Эти глаза видели вдали всё: видели вставших на защиту порядка фарисеев, и предателя-друга, и умывающего руки чиновника-судью, и народ, кричавший: «Распни его!».
(28) И рядом с ним - она, серьёзная и задумчивая, с круглым девическим лицом, со лбом, отуманенным дымкою предчувствия.
(29) Я смотрел, смотрел, и мне казалось: она живая, и дымка то надвигается, то сходит с её молодого, милого лица...
(30) А дымка проносилась и снова надвигалась на чистый девический лоб.
(31) И такая вся она была полная жизни, полная любви к жизни и к земле...
(32) И всё-таки она не прижимала сына к себе, не старалась защитить от будущего.
(33) Она, напротив, грудью поворачивала его навстречу будущему.
(34) И серьёзное, сосредоточенное лицо её говорило: «Настали тяжёлые времена, и не видеть нам радости.
(35) Но нужно великое дело, и благо ему, что он это дело берёт на себя!».
(36) И лицо её светилось благоволением к его подвигу и величавою гордостью.
(37) А когда свершится подвиг... когда он свершится, её сердце разорвётся от материнской муки и изойдёт кровью.
(38) И она знала это...
(39) Вечером я сидел на Брюлевской террасе.
(40) На душе было так, как будто в жизни случилось что-то очень важное и особенное.
(41) Я сидел, и вдруг, светлая, поднимающая душу радость охватила меня - радость и гордость за человечество, которое сумело воплотить и вознести на высоту такое материнство.
(42) И пускай в мёртвом тумане слышатся только робкие всхлипывания и слова упрёка, — есть Она, есть там, в этом фантастическом четырёхугольнике Цвингера.
(43) И пока она есть, жить на свете весело и почётно.
(44) И мне, неверующему, хотелось молиться ей.
(В. В. Вересаев)