(1) В этот миг заявила о себе рыбина, пошла в сторону, защелкали о железо крючки, голубые искорки из борта лодки высекло.
(2) Игнатьич отпрянул в сторону, стравливая самолов, разом забыв про красивый кораблик, про парочки, не переставая, однако, внимать ночи, сомкнувшейся вокруг него.
(3) Напомнив о себе, как бы разминку сделав перед схваткой, рыбина унялась, перестала диковать и только давила, давила вниз с тупым, непоколебимым упрямством.
(4) По всем повадкам рыбы, по грузному, этому слепому давлению во тьму глубин угадывался на самолове осетр, большой, но уже умаянный.
(5) Что-то редкостное, первобытное было не только в величине рыбы, но и в формах её тела, от мягких, безжильных, как бы червячных, усов, висящих под ровно состругнугой внизу головой, до перепончатого, крылатого хвоста — на доисторического ящера походила рыбина, какой на картинке в учебнике по зоологии у сына нарисован.
(6) «Да что же это я? — поразился рыбак, — ни Бога ни чёрта не боюся, одну темну силу почитаю...
(7) Так, может, в силе-то и дело?» — Игнатьич захлестнул тетиву самолова за железную уключину, вынул фонарик, воровато, из рукава осветил им рыбину с хвоста.
(8) Над водою сверкнула острыми кнопками круглая спина осетра, изогнутый хвост его работал устало, настороженно, казалось, точат кривую татарскую саблю о каменную черноту ночи.
(9) Из воды, из-под костяного панциря, защищающего широкий, покатый лоб рыбины, в человека всверливались маленькие глазки с желтым ободком вокруг томных, с картечины величиною, зрачков.
(10) Они, эти глазки, без век, без ресниц, голые, глядящие со змеиной холодностью, чего-то таили в себе.
(11) Осетр висел на шести крючках.
(12) Игнатьич добавил ему ещё пяток — боровина даже не дрогнул от острых уколов, просекших сыромятно-твердую кожу, лишь пополз к корме, царапаясь о борт лодки, набирая разгон, чтобы броситься по туго в него бьющей воде, пообрывать поводки самолова, взять на типок тетиву, переломать все эти махонькие, ничтожные, но такие острые и губительные железки.
(13) Надо ждать, жда-ать!
(14) Ну а дождешься, так что?
(15) Делить осетра?
(16) Рубить на две, а то и на три части — с братцем механик увяжется, этакий, на бросового человечишку Дамку похожий обормот.
(17) В осетре икры ведра два, если не больше.
(18) Икру тоже на троих?!
(19) «Вот она, вот она, дрянь-то твоя и выявилась!
(20) Требуха-то утробинская с мозглятинкой, стало быть, и вывернулась!.. — с презрением думал о себе Игнатьич.
(21) Кто он сейчас?
(22) Какой его облик вылупается?
(23) Лучше Дамки, недобитого бандеровца Грохотало иль младшего братца?
(24) Все хапуги схожи нутром и мордой!
(25) Чалдонская настырность, самолюбство, жадность, которую он почел азартом, ломали, корежили человека, раздирали на части.
(26) — Не трожь!
(27) Не тро-о-ожь! — остепенял он себя, — не осилить!..
(28) Упускать такого осетра нельзя.
(29) Царь-рыба попадается раз в жизни, да и то не всякому Якову.
(30) Дедушка говаривал: лучше отпустить её, незаметно так, нечаянно будто отпустить, перекреститься и жить дальше, снова думать об ней, искать её.
(31) Но раз произнеслось, вырвалось слово, значит, так тому и быть, значит, брать за жабры осетрину, и весь разговор!
(32) Препоны разорвались, в голове, в сердце твёрдость — мало ли чего плели ранешные люди, знахари всякие и дед тот же — жили в лесу, молились колесу...
(33) «А-а, была не была!» — удало, со всего маху Игнатьич жахнул обухом топора в лоб царь-рыбу и по тому, как щелкнуло звонко, без отдачи гукнуло, догадался — угодило вскользь.
(34) Вдох, усилие — крепче в борт ногою, тверже упор.
(35) Но находившаяся в столбняке рыба резко вертанулась, ударилась об лодку, громыхнула, и чёрно поднявшимся ворохом не воды, нет, комьями земли взорвалась река за бортом, ударило рыбака тяжестью по голове, давнуло на уши, полоснуло по сердцу.
(36) «А-ах!» — вырвалось из груди, как при доподлинном взрыве, подбросившем его вверх и уронившем в немую пустоту.
(37) «Так вот оно как, на войне-то..» — успел он ещё отметить.
(38) Разгоряченное борьбой нутро оглушило, стиснуло, ожгло холодом.
(39) Вода!
(40) Он хлебнул воды!
(41) Тонет!
(42) Кто-то тащил его за ногу в глубину.
(43) «На крючке!
(44) Зацепило!
(45) Пропал!» — и почувствовал легкий укол в голень — рыба продолжала биться, салить в себя и в ловца самоловные уды.
(46) В голове Игнатьича тоскливо и согласно, совсем согласно зазвучала вялая покорность.
(47) «Тогда что ж...
(48) Тогда все...».
(49) «Господи!
(50) Да разведи ты нас!
(51) Отпусти эту тварь на волю!
(52) Не по руке она мне!» — слабо, без надежды взмолился ловец.
(53) Икон дома не держал, в Бога не веровал, над дедушкиными наказами насмехался.
(54) И зря.
(55) На всякий, на хоть бы вот на такой, на крайний случай следовало держать иконку, пусть хоть на кухоньке, в случае чего — на покойницу мать спереть можно было — оставила, мол, завещала...
(56) И рыба, и человек слабели, истекали кровью.
(57) Человечья кровь плохо свертывается в холодной воде.
(58) Какая же кровь у рыбы?
(59) Тоже красная.
(60) Рыбья.
(61) Холодная.
(62) Да и мало её в рыбе.
(63) Зачем ей кровь?
(64) Она живёт в воде.
(65) Ей греться ни к чему.
(66) Это он, человек, на земле обитает, ему в тепло надобно.
(67) Так зачем же, зачем перекрестились их пути?
(68) Реки царь и всей природы царь — на одной ловушке.
(69) Караулит их одна и та же мучительная смерть.
(70) Рыба промучается дольше, она у себя дома, и ума у нее не хватит скорее кончить эту волынку.
(71) А у него ума достанет отпуститься от борта лодки.
(72) И всё!
(73) Рыба одавит его вглубь, затреплет, истычет удами, поможет ему...
(74) Словно ведая, что они повязаны одним смертным концом, рыба не торопилась разлучаться с ловцом и с жизнью, рулила хвостом, крыльями, удерживая себя и человека на плаву, работала жабрами, и чудился человеку убаюкивающий скрип сухого очепа зыбки.
(75) Морок успокоительного сна накатывал на человека, утишая его тело и разум.
(76) Зверь и человек, в мор и пожары, во все времена природных бед, не раз и не два оставались один на один медведь, волк, рысь — грудь в грудь, глаз в глаз, ожидая смерти иной раз много дней и ночей.
(77) Такие страсти, ужасы об этом сказывались, но чтобы повязались одной долей человек и рыба, холодная, туполобая, в панцире плащей, с желтенькими, восково плавящимися глазками, похожими на глаза не зверя, нет — у зверя глаза умные, а на поросячьи, бессмысленно-сьые глаза — такое-то на свете бывало ль?
(78) Но что она может вспоминать, эта холодная водяная тварь?
(79) Шевелит вон щупальцами-червячками, прилипшими к лягушечьей жидкой коже, за усами беззубое отверстие, то сжимающееся в плотно западающую щель, то отрыгивающее воду в трубку, рот похож на что-то срамное, непотребное.
(80) Чего у неё ещё было, кроме стремления кормиться, копаясь в илистом дне, выбирая из хлама козявок?!
(81) Нагуливала она икру и раз в году терлась о самца или о песчаные водяные дюны?
(82) Что ещё было у неё?
(83) Что?
(84) Почему же он раньше-то не замечал, какая это отвратная рыба на вид!
(85) Отвратно и нежное бабье мясо её, сплошь в прослойках свечного, жёлтого жира, едва скрепленное хрящами, засунутое в мешок кожи; ряды панцирей в придачу, и нос, какого ни у одной рыбы нет, и эти усы-червяки, и глазки, плавающие в желтушном жиру, требуха, набитая грязью чёрной икры, какой тоже нет у других рыб, — всё-всё отвратно, тошнотно, похабно!
(86) И из-за неё, из-за этакой гады забылся в человеке человек!
(87) Жадность его обуяла.
(88) Померкло, отодвинулось в сторону даже детство, да детства-то, считай, и не было.
(89) В школе с трудом и мукой отсидел четыре зимы.
(90) На уроках, за партой, диктант пишет, бывало, или стишок слушает, а сам на реке пребывает, сердце дергается, ноги дрыгаются, кость в теле воет — она, рыба, поймалась, идёт!
(91) Сколь помнит себя, всё в лодке, всё на реке, всё в погоне за нею, за рыбой этой клятой.
(92) На Фетисовой речке родительский покос дурниной захлестнуло.
(93) В библиотеку со школы не заглядывал — некогда.
(94) Игнатьич опустился подбородком от борта лодки, глянул на рыбину, на её широкий бесчувственный лоб, бронею защищающий хрящевину башки, желтые и синие жилки-былки меж хрящом путаются, и озаренно, в подробностях обрисовалось ему то, от чего он оборонялся всю почти жизнь и о чем вспомнил тут же, как только попался на самолов, но отжимал от себя наваждение, оборонялся нарочитой забывчивостью, однако дальше сопротивляться окончательному приговору не было сил.
(95) Пробил крестный час, пришла пора отчитаться за грехи.
(В. П. Астафьев)