(1) Как же, Марсель знаю...
(2) Мне Марсель тяжелее дался.
(3) Я там восемь месяцев служил чернорабочим, поезда разгружал.
(4) Ну и занятие, я вам скажу...
(5) Нас на «Марселе-товарном» целая артель подобралась русских.
(6) Офицеры и судейские, бывшие учителя, студенты...
(7) Н-н-да...
(8) Немало я на своей спине разного
добра перетаскал...
(9) Один вечер выдался у нас у всех особенный.
(10) Полковник закурил, поправил на пальце большой перстень с печаткою.
(11) — Дело это было весной, на Страстной неделе, в самое для нашего брата на чужбине трудное время, потому, знаете, воспоминания одолевают... и берёзки наши распускающиеся, разлив, куличи, пасхи, и сама весна русская, весенний воздух... здесь же воздух, может быть, ещё слаже и нежнее с моря, и само море в эти дни особенно сиреневое, и когда ночью над ним белые и голубые огни сияют, то, конечно, красота замечательная, но не то...
(12) Хорошо-с, вот мы все эти «бывшие-то» и работаем, как всегда, мешки с зерном таскаем: взвалишь на спину, еле дышишь и по тропочке знакомой, согнувшись в три погибели, бежишь, чтобы от ноши своей избавиться.
(13) Говорит контр-мэтр, француз: «Хотите, русские, в России побывать?».
(14) «То есть, как это в России, когда здесь ваша Франция?».
(15) «Она хоть и наша, а всё-таки тут и Россия есть. Идите-ка, смотрите».
(16) Ну, разумеется, все русские побросали работу, за ним идут.
(17) Он на запасные пути, там товарные вагоны, целый поезд, только что пришёл из порта.
(18) Отворили первый вагон — как всегда, мешки.
(19) Контр-мэтр велел один снять и развязал.
(20) «Вот она и есть, — говорит, — ваша Россия. Это пшеница русская».
(21) Русская...
(22) Как сейчас помню, вечерело.
(23) Звёздочки уж показались первые.
(24) Паровозы кое-где посвистывают, на море сирена воет, а вдруг сразу так тихо стало, наши все обступили... все к зерну тянутся...
(25) А кто на коленки стал, руки в мешок запускает, гладит...
(26) И молчим все.
(27) Шапки поснимали, только зёрнышко всё ласкаем, с руки на руку пересыпаем.
(28) Тёплое, янтарное зерно.
(29) Тут казак один кубанский прямо наземь кинулся, носом в пшеницу в эту уткнулся, у самого на глазах слёзы, всё дышит, нюхает — не нанюхается...
(30) «Господи, — закричал, — Мати Божия, да то ж зерно наше, кубанское...».
(31) И даже голос перехватило.
(32) Ну, знаете, долго так вокруг стояли, народ бывалый, тёртый, мало чего не видели, да, а тут... всё что-то глаза утирали.
(33) Полковник остановился, помолчал.
(34) Потом мы пшеничку эту нашу расейскую на себе таскали.
(35) Но и таскать легче было.
(36) Вот вам и загвоздка.
(37) Вес всё тот же, а бежишь и знаешь: это наша, родимая...
(38) И сколько натерпелись на родной земле, и сколько гнева, ненависти в сердце, а тут вот всё отошло, на душе стало полегче...
(39) Я вообще вам скажу, я тогда этот случай понял не совсем спроста — да и не я один.
(40) Ну, что особенного?
(41) Понятное дело, в Марсель русскую пшеницу возили, и как нам не наткнуться на неё?
(42) Всё-таки же показалось это доброй вестью.
(43) Точно бы и нас вот, вовсе уж заброшенных, осенил крылом Ангел Господень.
(44) «Бог дал жизнь, Бог даст и хлеб» — и представьте, ведь недолго мы с той Пасхи промытарились на этой каторге.
(45) Оно и сейчас нелегко, ну, кое-куда разбрелись, кое-как пристраиваемся, кто чем...
(46) И даже дети наши учатся.
(47) Вот-с... а Марсель...
(48) Нет, Бог с ним.
(По Б. Зайцеву)