(1)У меня плохая память, лишённая стройного порядка, присущего цветаевскому роду3. (2)Случаи, события, лица, хранящиеся в ней, не стоят на якоре дат и лишь приблизительно скреплены связующей нитью дней и лет. (3)Вместе с тем помню я так много, что могла бы, если бы умела, написать страницами. (4)Если бы умела. (5)Но есть случаи, когда и неумелый обязан взяться за перо, а любовь и чувство долга обязаны заменить отсутствующий талант. (6)Первые мои воспоминания о маме, о её внешности похожи на рисунки сюрреалистов. (7)Целостности образа нет, потому что глаза ещё не умеют охватить его, а разум - собрать воедино все составные части единотва. (8)Понятия возраста, пола, красоты, степени родства для меня не существуют, да и собственное моё «я» ещё не определилось, «я» это сплошная зависимость от всех этих глаз, губ и, главное, рук. (9)Всё остальное - туман. (10)Чаще всего этот туман разрывают именно мамины руки - они гладят по голове, кормят с ложки, шлёпают, успокаивают, застёгивают, укладывают спать, вертят тобой как хотят. (11)Они - первая реальность и первая действующая, движущая сила в моей жизни. (12)Тонкие в запястьях, смуглые, беспокойные, они лучше всех, потому что полны блеска серебряных перстней и браслетов, блеска, который приходит и уходит вместе с мамой и от неё неотделим. (13)Блестящие руки, блестящие глаза, звонкий, тоже блестящий голос -- вот мама самых ранних моих лет. (14)Впервые же я увидела её и осознала всю целиком, когда она, исчезнув на несколько дней из моей жизни, вернулась из больницы после операции. (15)Больницу и операцию я поняла много времени спустя, а тут просто открылась дверь в детскую, вошла мама, и как-то сразу, молниеносно, всё то разрозненное, чем она была для меня до сих пор, слилось воедино. (16)Я увидела её всю, с ног до головы, и бросилась к ней, захлёбываясь от счастья. (17)Мама была среднего, скорее, невысокого роста, с правильными, чётко вырезанными, но не резкими чертами лица. (18)Нос у неё был прямой, с небольшой горбинкой и красивыми, выразительными ноздрями, именно выразительными, особенно хорошо выражавшими и гнев, и презрение. (19)Впрочем, всё в её лице было выразительным и всё - лукавым: и губы, и их улыбка, и разлёт бровей, и даже ушки, маленькие, почти без мочек, чуткие и настороженные, как у фавна4. (20)Глаза её были того редчайшего, светло-ярко-зелёного, цвета, который называется русалочьим и который не изменился, не потускнел и не выцвел у неё до самой смерти. (21)В овале лица долго сохранялось что-то детское, какая-то очень юная округлость. (22)Светло-русые волосы вились мягко и небрежно -- всё в ней было без прикрас и в прикрасах не нуждалось. (23)Мамина комната была праздником моего детства, и этот праздник нужно было заслужить - вести себя хорошо. (24)Он начинался, как только я переступала порог: для меня заводилась музыкальная шкатулка, мне давали покрутить ручку шарманки, мне позволяли поиграть с черепашьим панцирем, поваляться волчьей шкуре и заглянуть в стереоскоп. (25)На одной из полок с мамиными сокровищами лежали три бабушкины детские книги - очевидно, самые любимые ею или по каким-то иным признакам самые ценные, так как мама их хранила у себя, отдельно от тех, которые находились в книжном шкафу, стоявшем в детской. (26)Это были «Сказки Перро», и «Священная история» с иллюстрациями Гюстава Доре, и однотомник Гоголя, все три большого формата и в тяжёлых переплётах. (27)Ещё не умея читать, я уже умела - на всю жизнь! (28)-- обращаться с книгами, ибо «нельзя» маминого воспитания в первую очередь относились к ним. (29)Нельзя было браться за книгу, не вымыв предварительно руки, нельзя было перелистывать страницы, берясь за нижний угол, - только за верхний правый! (30)И уж, конечно, нельзя было слюнявить пальцы, и заворачивать углы, и, самое для меня трудное, ни в коем случае ничего добавлять к иллюстрациям! (31)Сказки Перро, упрощая их, рассказывала мне мама, а показывал Доре.
(По А.С. Эфрон*)
* Ариадна Сергеевна Эфрон (1912–1975) — русская переводчица прозы и поэзии, мемуаристка, художница, дочь Марины Цветаевой.