(1) В Сталинграде, в первом батальоне нашего полка, был знаменитый связист.
(2) Фамилии его я уже не помню, звали же Лешкой.
(3) Маленький, худенький, с тоненькой детской шейкой, вылезающей из непомерно широкого воротника шинели, он казался совсем ребенком, хотя было ему лет восемнадцать – девятнадцать.
(4) Знаменит же он был тем, что много читал.
(5) Когда бы вы ни пришли на КП батальона, вы всегда могли застать его в своем углу, у аппарата, с трубкой и с глазами, устремленными в книжку.
(6) Наверху гудело, стреляло, рвалось, а внизу (КП батальона находился в подвале) он, поджав под себя ногу, листал книгу, время от времени отрываясь от нее, чтоб крикнуть: "Товарищ шестнадцатый, четвертый вызывает".
(7) Знакомство наше произошло не сразу.
(8) В ту ночь он, как всегда, сидел в своем углу и кричал кому-то, что если через час не прибудет положенное количество "семечек" и "огурцов", то четырнадцатый сам пойдет ко второму.
(9) Когда он прекратил свои угрозы, я попросил его соединить меня с одной из рот.
(10) Он соединил, передал мне трубку, а сам уткнулся в книгу.
(11) Я кончил разговаривать.
(12) Он, глядя на коптящее пламя фонаря, сказал:
– Пацан ведь, совсем пацан…
(13) А туда же, со взрослыми…
(14) Я не понял:
– Ты это о ком?
(15) – Да о Петьке…
(16) – О каком Петьке?
(17) – Да о Ростове, – и скосил глаза в сторону книги, – не читали разве?
(18) "Война и мир".
(19) Так началось наше знакомство.
(20) Сначала я думал, что он читает просто так, в минуты затишья, чтобы скоротать время.
(21) Оказалось, нет.
(22) Он обладал каким-то поразительным умением окунаться в книгу с головой, умением моментально переключаться со своих "огурцов" и "семечек" на смерть Пети Ростова или еще что-нибудь, никак не более близкое ему сейчас.
(23) Все прочитанное вызывало у него массу различных мыслей, рассуждений, вопросов, иногда ставивших меня в тупик.
(24) Мне очень нравились в Лешке его независимость, его желание отстаивать собственный взгляд на вещи, его сомнения, которые не всегда могли развеять даже такие авторитеты, как Куприн или Толстой, – о себе я уже не говорю.
(25) И всегда ему нужно было точно знать, для чего написан тот или иной рассказ, – он был чуть-чуть моралистом.
(26) И в то же время он чисто по-детски, эмоционально и непосредственно, переживал преподносимое ему книгами.
(27) И все это происходило в каком-нибудь полукилометре от немцев, в подвале, всегда набитом людьми, усталыми, злыми, невыспавшимися, где стонали раненые, где умирали.
(28) А он сидел себе, поджавши ногу, и читал.
(29) Где-нибудь в сети обнаружится прорыв – загнет страницу, побежит, починит, вернется и опять глаза в книгу.
(30) И в тяжелой нашей, скучной, однообразной фронтовой жизни Лешка стал для меня каким-то просветом, огоньком, на который я всегда с радостью забегал. (По В. П. Некрасову)