(1)Петергоф! (2)Как больно мне сегодня не только произносить, но даже выписывать на бумаге это слово. (3)Это город, где прошло в эти страшные и суровые фронтовые дни моё раннее детство, город, который снится мне во сне - даже сейчас.
(4)Рука у меня дрожит. (5)Не от холода, а потому, что и должен сейчас написать: «В Петергофе немцы».
(6)На днях я видел снимок, доставленный «оттуда».
(7)Руины дворца. (8)Нагромождение битого камня, обломки мраморных статуй, терракотовых ваз, лестничных ступеней.
(9)И - голое место там, где стояла золотая фигура Самсона. (10)Его распилили на части и увезли в Германию. (11)Кто-то мне говорил, что видел, кажется в «Альгемейне цейтун», напечатанную там фотографию: «Самсон в Потсдаме».
(12)Я не могу думать об этом спокойно. (13)Когда я сейчас пишу это, мне кажется, что меня бьют по щекам.
(14)Многие ли знают, что Самсон - это Пётр? (15)Что это не только библейский сюжет, но и политическая аллегория, памятник нашей воинской славы? (16)В старинных описях парковых достопримечательностей про группу «Самсон» сказано: «Великий Пётр, раздирающий пасть свейскому льву».
(17)Недавно я читал в воспоминаниях генерала Брусилова о том, как за несколько месяцев до Первой мировой войны на каком-то немецком курорте он и жена его были свидетелями дикой шовинистической и русофобской мистерии, разыгранной курортными властями, отчасти, по-видимому, с развлекательной, а отчасти с воспитательной целью. (18)На центральной площади этого бадена с немецкой тщательностью и дотошностью был выстроен в миниатюре московский Кремль со всеми его зданиями, башнями и куполами.
(19)Вечером, в назначенный час, на площади собралась публика, и под звуки духовой музыки Кремль был взорван. (20)Фанерные здания и фольговые купола церквей трещали, объятые пламенем, а на площади бесновалась толпа, гремело тупорылое готское «хох!».
(21)В воздух летели тросточки и котелки, а в пламя игрушечного пожара - камни, плевки, бутылки и прочее, что могло пригодиться для выражения немецкого обывательского патриотизма.
(22)Это было в четырнадцатом году, в идиллические кайзеровские времена... (23)Надо знать немцев, воспитанных в нацистской школе, чтобы представить себе, какие мистерии, какие вакханалии разыгрываются сейчас в Потсдаме, в этом унылом казарменном «немецком Версале».
(24)На днях я видел на улице, как совсем крохотный мальчик, бледный, заморенный и продрогший, шёл рядом с высокой, бледной худой и заморенной старухой, пугался у неё в ногах, дергал её за подол и со слезами в голосе канючил:
- Бабка, хлеба хочу!
(25)Старуха отмахивалась и отмалчивалась, а потом вдруг, не замедляя шага, улыбнулась и, не глядя на мальчика, сказала:
- Терпи, казак!..
(26)Я знаю, мы умеем терпеть, умеем шутить, умеем с улыбкой переносить самые тяжкие страдания. (27)Но с одними этими качествами далеко не уедешь.
(28)Недостаточно также проникнуться мудростью восточного поэта и сказать:
- Ну что ж, сегодня он в седле, а завтра седло на нём.
(29)Так будет, конечно. (30)Я, как и большинство моих соотечественников, ни на секунду не сомневаюсь, что рано или поздно под седлом окажется тот, кто в диком каннибальском упоении празднует сегодня минутную победу.
(31)Но ведь это должно случиться рано, а не поздно.
(32)Мы должны предъявить счёт - вовремя, пока ещё не высохла кровь, которой он написан, пока жив ещё этот мальчик, которому суждено стать атаманом.
(По Л. Пантелееву)