Текст: Текст
(1) Утром проснулся я, и первое, ещё не осознанное впечатление большой — нет! — огромной радости, которой как будто бы пронизан весь свет: люди, звери, вещи, небо и земля.
(2) Побаливает затылок, также спина и рёбра, помятые спаньём в неудобном положении на жёсткой подстилке, на своей же кадетской шинельке с медными пуговицами.
(3) Но что за беда?
(4) Солнце заливает тёплым текучим золотом всю комнату, расплёскиваясь на обойном узоре.
(5) Господи!
(6) Как ещё велик день впереди, со всеми прелестями каникул и свободы, с невинными чудесами, которые тебя предупредительно ждут на каждом шагу!
(7) Как невыразимо вкусен душистый чай с шафранным куличом и с пасхой, в которой каких только нет приправ: и марципан, и коринка, и изюм, и ваниль, и фисташки.
(8) Но ешь и пьёшь наспех.
(9) Неотразимо зовёт улица, полная света, движения, грохота, весёлых криков и колокольного звона.
(10) Скорее, скорее!
(11) На улице сухо, но волнующе, по-весеннему, пахнет камнем тротуаров и мостовой, и как звонко разносятся острые детские крики!
(12) Высоко в воздухе над головами толпы плавают и упруго дёргаются разноцветные воздушные шары на невидимых нитках.
(13) Галки летят крикливыми стаями…
(14) Но раньше всего — на колокольню!
(15) Все ребятишки Москвы твёрдо знают, что в первые три дня Пасхи разрешается каждому человеку лазить на колокольню и звонить, сколько ему будет удобно.
(16) Даже и в самый большой колокол!
(17) Вот и колокольня.
(18) Темноватый ход по каменной лестнице, идущей винтом.
(19) Сыро и древне пахнут старые стены.
(20) А со светлых площадок всё шире и шире открывается Москва.
(21) Колокола.
(22) Странная система верёвок и деревянных рычагов-педалей, порою повисших совсем в воздухе, почти наружу.
(23) Есть колокола совсем маленькие: это дети; есть побольше — юноши и молодые люди, незрелые, с голосами громкими и протяжными: в них так же лестно позвонить мальчугану, как, например, едучи на извозчике, посидеть на козлах и хоть с минуту подержать вожжи.
(24) Но вот и Он, самый главный, самый громадный колокол собора; говорят, что он по величине и по весу второй в Москве, после Ивановского, и потому он — гордость всей Пресни.
(25) Трудно и взрослому раскачать его массивный язык; мальчишкам это приходится делать артелью.
(26) Восемь, десять, двенадцать упорных усилий и, наконец, — баммм…
(27) Такой оглушительный, такой ужасный, такой тысячезвучный медный рёв, что больно становится в ушах и дрожит каждая частичка тела.
(28) Это ли не удовольствие?
(29) Самый верхний этаж — и вот видна вокруг вся Москва: и Кремль, и Симонов монастырь, и Ваганьково, и Лефортовский дворец, и синяя изгибистая полоса Москва-реки, все церковные купола и главки: синие, зелёные, золотые, серебряные…
(30) Подумать только: сорок сороков!
(31) И на каждой колокольне звонят теперь во все колокола восхищённые любители.
(32) Вот так музыка!
(33) Где есть в мире такая?
(34) Небо густо синеет — и кажется таким близким, что вот-вот дотянешься до него рукою.
(35) Встревоженные голуби кружатся стаями высоко в небе, то отливая серебром, то темнея.
(36) И видишь с этой верхушки, как плывут, чуть не задевая за крест колокольни, пухлые серьёзные белые облака, точно слегка кружась на ходу.
(По А.И. Куприну*)
* Александр Иванович Куприн (1870–1938) — русский писатель, переводчик.