(1)Сейчас я не могу припомнить, сколько времени длились эти непрерывные перевязки и операции. (2)Для особенно сложных операций поезд задерживали на станциях.
(3)Однажды Покровский взял меня за руку и отвел к окну.
(4)– Держитесь, – сказал он. (5)– Нельзя ни одного человека сменить.
(6)И я держался, только время от времени менял окровавленный халат.
(7)А раненые все шли и шли. (8)Мы перестали различать их лица. (9)Уже мерещилось, что у всех раненых одно и то же небритое, позеленевшее лицо, одни и те же белые и круглые от боли глаза, одно и то же частое беспомощное дыхание и одни и те же цепкие железные пальцы – ими они впивались нам в руки, когда мы держали их во время перевязок. (10)Все руки у нас были в ссадинах и кровоподтеках.
(11)Один только раз на неизвестной станции в Польше я вышел на минуту из вагона покурить. (12)Был вечер. (13)В зеленоватом небе висела, как гроздь исполинского винограда, грозовая туча, чуть подернутая розоватым цветом зари.
(14)Около поезда стояла толпа женщин и детей. (15)Женщины вытирали глаза уголками платков. (16)«Почему они плачут?» – подумал я, ещё ничего не соображая, и вдруг услышал тихий стон, доносившийся из вагонов.
(17)Весь поезд стонал непрерывно, устало. (18)Ни одно материнское сердце не могло, конечно, выдержать без слез эту невнятную просьбу о помощи, о милосердии. (19)Ведь каждый раненый становился ребенком и среди своих воспаленных ночей и томительной боли звал мать. (20)Но матери не было. (21)И никто её не мог заменить, даже самые самоотверженные сестры.
(22)Не помню, на рассвете какого дня мы пришли в Люблин. (23)Там нас ждали три пустых санитарных поезда. (24)Они забрали наших раненых и ушли с ними в Россию, а мы остались в Люблине. (25)Нам дали три дня отдыха.
(26)Я вышел на станционные пути к водокачке и долго мылся под сильно пенящейся струей воды.
(27)Потом я переоделся и вышел на станцию. (28)Около вокзала стенами стояла сирень. (29)На клумбах склонялись какие-то цветы в своих лиловых и белых ситцевых платьях.
(30)Я сел на деревянную скамью, прислонился к спинке и, засыпая, смотрел на близкий город. (31)Он, умытый утренним светом, стоял на высоком зеленом холме, окруженном полями.
(32)В чистейшей синеве неба сверкало солнце. (33)Звон серебряных колоколов долетал из города.
(34)Я уснул. (35)Солнечный свет бил мне в глаза, но я не чувствовал этого, мое лицо было в тени от зонтика.
(36)Рядом со мной сел на скамейку маленький старик в крахмальном пожелтевшем воротничке, раскрыл зонтик и держал его так, чтобы защитить меня от света.
(37)Сколько он так просидел, я не знал. (38)Проснулся я, когда солнце стояло уже довольно высоко.
(39)Старичок встал, приподнял котелок, сказал по-польски «пше прашам» – «извините» – и ушёл.
(40)Кто это был? (41)Старый учитель или железнодорожный кассир? (42)Но кто бы он ни был, я остался благодарен ему за то, что в дни войны он не забыл о простой человеческой услуге.
(По К. Г. Паустовскому)