(1) Сейчас я не могу припомнить, сколько времени длились эти непрерывные перевязки и операции.
(2) Для особенно сложных операций поезд задерживали на станциях.
(3) Однажды Покровский взял меня за руку и отвел к окну.
–
(4) Держитесь, – сказал он. –
(5) Нельзя ни одного человека сменить.
(6) И я держался, только время от времени менял окровавленный халат.
(7) А раненые все шли и шли.
(8) Мы перестали различать их лица.
(9) Уже мерещилось, что у всех раненых одно и то же небритое, позеленевшее лицо, одни и те же белые и круглые от боли глаза, одно и то же частое беспомощное дыхание и одни и те же цепкие железные пальцы – ими они впивались нам в руки, когда мы держали их во время перевязок.
(10) Все руки у нас были в ссадинах и кровоподтеках.
(11) Один только раз на неизвестной станции в Польше я вышел на минуту из вагона покурить.
(12) Был вечер.
(13) В зеленоватом небе висела, как гроздь исполинского винограда, грозовая туча, чуть подернутая розоватым цветом зари.
(14) Около поезда стояла толпа женщин и детей.
(15) Женщины вытирали глаза уголками платков.
(16) «Почему они плачут?» – подумал я, еще ничего не соображая, и вдруг услышал тихий стон, доносившийся из вагонов.
(17) Весь поезд стонал непрерывно, устало.
(18) Ни одно материнское сердце не могло, конечно, выдержать без слез эту невнятную просьбу о помощи, о милосердии.
(19) Ведь каждый раненый становился ребенком и среди своих воспаленных ночей и томительной боли звал мать.
(20) Но матери не было.
(21) И никто ее не мог заменить, даже самые самоотверженные сестры.
(22) Не помню, на рассвете какого дня мы пришли в Люблин.
(23) Там нас ждали три пустых санитарных поезда.
(24) Они забрали наших раненых и ушли с ними в Россию, а мы остались в Люблине.
(25) Нам дали три дня отдыха.
(26) Я вышел на станционные пути к водокачке и долго мылся под сильно пенящейся струей воды.
(27) Потом я переоделся и вышел на станцию.
(28) Около вокзала стенами стояла сирень.
(29) На клумбах склонялись какие-то цветы в своих лиловых и белых ситцевых платьях.
(30) Я сел на деревянную скамью, прислонился к спинке и, засыпая, смотрел на близкий город.
(31) Он, умытый утренним светом, стоял на высоком зеленом холме, окруженном полями.
(32) В чистейшей синеве неба сверкало солнце.
(33) Звон серебряных колоколов долетал из города.
(34) Я уснул.
(35) Солнечный свет бил мне в глаза, но я не чувствовал этого, мое лицо было в тени от зон¬тика.
(36) Рядом со мной сел на скамейку маленький старик в крахмальном пожелтевшем воротничке, рас¬крыл зонтик и держал его так, чтобы защитить меня от света.
(37) Сколько он так просидел, я не знал.
(38) Проснулся я, когда солнце стояло уже довольно высоко.
(39) Старичок встал, приподнял котелок, сказал по-польски «пше прашам» – «извините» – и ушел.
(40) Кто это был?
(41) Старый учитель или железнодорожный кассир?
(42) Но кто бы он ни был, я остался благодарен ему за то, что в дни войны он не забыл о простой человеческой ус-луге.
По Паустовскому К. Г.