(1) От нестерпимого блеска солнца болели глаза, и вся Кремона, отгородившись от палящих лучей резными жалюзи, погрузилась в дремотную сиесту.
(2) Горячее дыхание дня проникало даже сюда, в покрытый виноградной лозой внутренний дворик: каменные плитки пола дышали жаром.
(3) Прохладно плескал лишь вспыхивающий искрами капель маленький фонтанчик посреди двора, но у Антонио не хватало смелости спросить воды.
(4) Великий мастер, сонный, сытый, сидел перед ним в деревянном кресле, босой, в шёлковом турецком халате, перевязанном золотым поясом с кистями, и мучился изжогой.
—
(5) Нельзя есть перед сном такую острую пиццу, — сказал мастер Никколо грустно.
—
(6) Да, конечно, это вредит пищеварению, — согласился Антонио, у которого с утра во рту крошки не было.
(7) Мастер Никколо долго молчал, и Антонио никак не мог понять — спит или бодрствует он, и нетерпеливо, но тихо переминался на своих худых длинных ногах, и во дворике раздавался лишь ласковый плеск холодной воды в фонтане и скрип его тяжёлых башмаков.
(8) На розовой лысине мастера светились прозрачные круглые капли пота.
—
(9) Чего же ты хочешь — богатства или славы? — спросил наконец мастер.
—
(10) Я хочу знания.
(11) Я хочу познать мудрость ваших рук, точность глаза, глубину слуха.
(12) Я хочу познать секрет звука.
—
(13) Ты думаешь, что возможно познать и подчинить себе звук?
(14) И по желанию извлекать его из инструмента, как дрессированного сурка?
(15) Антонио облизнул сухие губы:
— Я в этом уверен.
(16) И вы это умеете делать.
(17) Мастер засмеялся:
— Глупец!
(18) Сто лет мы все — мой дед Андреа, дядя Антонио, мой отец Джироламо и я сам — Никколо Амати — пытаемся научиться этому.
(19) Но умеет это, видимо, только Господь Бог, и всякого, кто приблизится к этому умению, покарает, как изгнал Адама из рая за познание истины.
(20) Если ты превзойдёшь меня в умении своём, то приблизишь к себе кару Божью.
(21) Тебя не пугает это?
(22) Антонио подумал, затем качнул головой:
— Ищите и обрящете, сказано в писании.
(23) Если бы я знал, что вы дьявол, обретший плоть великого мастера, я бы и тогда не отступился.
(24) Старик оживился:
— Ага, значит, и ты уже наслушался, что Никколо Амати якшается с нечистой силой?
(25) Не боишься геенны огненной?
—
(26) Нет ада страшнее, чем огонь неудовлетворённых страстей и незнания…
—
(27) Ты жаден и смел, и это хорошо.
(28) Но ты хочешь моей мудрости и моего умения.
(29) Что ты дашь мне взамен?
—
(30) Разве спрашивает об этом оливковое дерево у молодой ветви своей, на которой ещё не созрели плоды?
—
(31) Но ты не ветвь древа жизни моей, — сурово сдвинул клочкастые седые брови Амати.
—
(32) Вы богаты и славны, великий мастер.
(33) Богатство и слава щедро напоили ветви древа жизни вашей.
(34) Но ветви не дали плодов.
(35) Сто лет ищет род Амати секрет звука.
—
(36) Мой сын Джироламо продолжит моё дело.
(37) И моя рука ещё тверда, а глаз точен.
—
(38) Джироламо, я уверен, укрепит славу вашего дома.
(39) Но он ещё ребёнок.
(40) И такое богатство нельзя держать в одном месте.
(41) Разумнее его было бы разделить.
—
(42) Ты уже был резчиком и музыкантом.
(43) Почему я должен верить, что ты не раздумаешь быть скрипичным мастером?
—
(44) То были необходимые ступени к саду ваших знаний.
(45) Нет мечты у меня более сильной и святой, чем работать у вас.
—
(46) А что ты умеешь?
—
(47) Учиться…
(48) Учеником был принят Антонио Страдивари к Никколо Амати — без оплаты, за еду и науку.
(Аркадий и Георгий Вайнеры)