(1) «Витя, я верю, мое письмо дойдет до тебя, хотя я за колючей проволокой еврейского гетто.
(2) Твой ответ я никогда не получу, меня не будет.
(3) Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни.
(4) Седьмого июля вечером немцы ворвались в город.
(5) В городском саду радио передавало последние известия, я шла из поликлиники после приема больных.
(6) Я услышала отдаленную стрельбу, потом через сад побежали люди.
(7) И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: "Немцы прорвались!"
(8) Я решила – что будет со всеми, то будет и со мной.
(9) Потом ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось еще раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза.
(10) Я почувствовала страшную тоску, ощутила себя на чужбине, затерянная, одна.
(11) Этим же утром мне напомнили, что я еврейка.
(12) Немцы ехали на грузовике и кричали: "Juden kaputt!"
(13) Многие люди поразили меня.
(14) И не только темные, озлобленные, безграмотные.
(15) Вот старик педагог, пенсионер, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет.
(16) А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся.
(17) А потом мне рассказывали, – он на собрании в комендатуре говорил: "Воздух очистился, не пахнет чесноком".
(18) Зачем ему это – ведь эти слова его пачкают.
(19) И на том же собрании сколько клеветы на евреев было...
(20) Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание.
(21) Многие отказались.
(22) Вскоре объявили о переселении евреев, разрешили взять с собой 15 килограммов вещей.
(23) Не переселившимся – расстрел.
(24) Ну вот, Витенька, собралась и я.
(25) Взяла я с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне подарил, ложку, нож, две тарелки, медицинские инструменты.
(26) Много ли человеку нужно?
(27) Взяла твои письма, фотографии, томик Пушкина, томик Мопассана, словарик, взяла Чехова – и, оказалось, заполнила всю корзинку.
(28) Простилась с домом, с садиком, с соседями.
(29) Странно устроены некоторые люди.
(30) Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмет себе мои стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали.
(31) Что сказать тебе о людях, Витя?
(32) Люди поражают меня хорошим и плохим.
(33) Они необычайно разные, хотя все переживают одну судьбу.
(34) Людей, Витя, трудно понять по-настоящему...
(35) В городской типографии печатается приказ: евреям запрещено ходить по тротуарам, они должны носить на груди желтую шестиконечную звезду, они не имеют права пользоваться транспортом, банями, посещать больницы, ходить в кино, запрещается покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи, исключая картошку; покупки на базаре разрешается делать только после шести часов вечера (это когда крестьяне уже уезжают с базара).
(36) Старый город будет обнесен колючей проволокой, и выход за проволоку запрещен.
(37) Старик крестьянин рассказывал, что всех местных евреев с узлами и чемоданами погнали в лес, и оттуда весь день доносились выстрелы и дикие крики, ни один человек не вернулся.
(38) А немцы пришли поздно вечером – пьяные, и еще пили до утра, пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты.
(39) Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто.
(40) Я шла по городу, в котором проработала 20 лет.
(41) Сперва по пустынной Свечной улице, а когда вышли на Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто.
(42) Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку?
(43) Я думала, что почувствую ужас.
(44) Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе.
(45) Не думай, не потому, что у меня рабская душа.
(46) Нет.
(47) Нет.
(48) Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи.
(49) Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком.
(50) От этого мне стало легче.
(51) Люди, Витя, здесь живут так, как будто впереди долгие годы.
(52) И я подчинилась этому закону.
(53) Немцы уничтожают всех евреев, не щадя детей, стариков.
(54) Приезжают на машинах и берут несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем, через два-три дня, немцы гонят еврейское население к этим рвам и расстреливают всех поголовно.
(55) По плану дойдет и до нас очередь через неделю, две.
(56) Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: "Если будете систематически принимать лекарство, то через две-три недели выздоровеете".
(57) Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению.
(58) И вот смотрю и не верю: неужели все мы – приговоренные, ждущие казни?
(59) Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники – все работают, открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома, сохнет белье, идет стирка, готовится обед, матери расспрашивают учителей об отметках ребят…
(60) Сегодня мы узнали, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в четырех верстах от города, по дороге на Романовку.
(61) Запомни, Витя, это название, там ты найдешь братскую могилу, где будет лежать твоя мать.
(62) И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир бородатых папаш, ворчливых бабушек, создательниц медовых пряников и гусиных шеек, мир свадебных обычаев, поговорок, субботних праздников уйдет навек в землю, и после войны жизнь снова зашумит, а нас не будет, мы исчезнем, как исчезли ацтеки.
(63) Витенька, я хочу сказать тебе...
(64) Нет, не то, не то.
(65) Это письмо нелегко оборвать, оно – мой последний разговор с тобой.
(66) Это наше самое последнее расставание.
(67) Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой?
(68) В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью.
(69) По ночам я вспоминала тебя, твою детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твое первое письмо, первый школьный день, все, все вспоминала от первых дней твоей жизни до последней весточки от тебя.
(70) Ну, прощай...
(71) Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя.
(72) Как закончить мне письмо?
(73) Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы.
(74) Помни, что всегда, в дни счастья и в день горя, материнская любовь с тобой, ее никто не в силах убить.
(75) Витенька, вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе.
(76) Живи, живи, живи вечно...
(77) Мама».
По Гранину Д.