(1) + Войти через Вконтакте Регистрация | Вход ЗАРЕГИСТРИРОВАТЬСЯ Математика Русский язык Физика Обществознание Литература Химия Информатика География Биология История Английский Немецкий Французский Испанский Китайский Русский язык ?
(2) Пробники | Видеоуроки | Чек-листы | Сочинения | Демоверсия | Итоговое сочинение +23 июня 2021Обсудить Тексты на ЕГЭ-2021 по русскому языку Русский Подборка текстов с основного периода ЕГЭ-2021.
(3) На экзамене тексты могли быть в сокращённом виде. 3 июня Текст 1 | сочинение Нельзя избавиться от грехов, соблазнов и суеверий телесными усилиями.
(4) Избавиться можно только усилиями мысли.
(5) Только мыслями можно приучить себя быть самоотверженным, смиренным, правдивым.
(6) Только когда в мыслях своих человек будет стремиться к самоотречению, смирению, правдивости, только тогда он будет в силах бороться и на деле с грехами, соблазнами и суевериями.
(7) Хотя и не мысль открыла нам то, что надо любить, - мысль не могла открыть нам этого, - но мысль важна тем, что она показывает нам то, что мешает любви.
(8) Вот это-то усилие мысли против того, что мешает любви, это-то усилие мысли важнее, нужнее и дороже всего.
(9) Если бы человек не мог мыслить, он бы не понимал, зачем он живет.
(10) А если бы он не понимал, зачем он живет, он не мог бы знать, что хорошо и что дурно.
(11) И потому нет ничего дороже для человека того, чтобы хорошо мыслить.
(12) Люди говорят о нравственном и религиозном учении и о совести, как о двух раздельных руководителях человека.
(13) В действительности же есть только один руководитель - совесть, то есть сознание того голоса бога, который живет в нас.
(14) Голос этот несомненно решает для каждого человека, что ему должно и чего не должно делать.
(15) И этот голос всегда может быть вызван в себе всяким человеком усилием мысли.
(16) Если бы человек не знал, что глаза могут видеть, и никогда не раскрывал бы их, он был бы очень жалок.
(17) Так же, и еще более, жалок человек, если он не понимает, что ему дана сила мысли для того, чтобы спокойно переносить всякие беды.
(18) Если человек разумен, то ему легко будет переносить всякие беды: первое, потому что разум скажет ему, что всякие беды проходят и часто превращаются в доброе, а второе то, что для разумного человека всякая беда на пользу.
(19) А между тем люди, вместо того, чтобы смотреть прямо в глаза беде, стараются увернуться от нее.
(20) Не лучше ли радоваться тому, что бог дал нам власть не огорчаться тем, что с нами случается помимо нашей воли, и благодарить его за то, что он подчинил нашу душу только тому, что в нашей власти - нашему разуму.
(21) Он ведь не подчинил нашей души ни родителям нашим, ни братьям, ни богатству, ни телу нашему, ни смерти.
(22) Он, по благости своей, подчинил ее одному тому, что от нас зависит, - нашим мыслям.
(23) Вот эти-то мысли и чистоту их и должны мы для нашего блага блюсти всеми силами.
(24) Когда мы узнаем новую мысль и признаем ее верною, нам кажется, что мы уже давно знали ее и теперь только вспомнили то, что знали.
(25) Всякая истина уже лежит в душе всякого человека.
(26) Только не заглушай ее ложью, и рано или поздно она откроется тебе.
(27) Часто бывает, что придет мысль, которая кажется и верной и вместе странной, и боишься поверить ей.
(28) Но потом, если хорошенько подумаешь, то видишь, что та мысль, которая казалась странной, - самая простая истина, такая, что, если раз узнал, в нее уже нельзя перестать верить.
(29) Всякая великая истина для того, чтобы войти в сознание человечества, должна неизбежно пройти три ступени.
(30) Первая ступень: "Это так нелепо, что не стоит и обсуждать".
(31) Вторая ступень: "Это безнравственно и противно религии".
(32) Третья ступень: "Ах!
(33) Это так всем известно, что не стоит и говорить про это".
(34) Хорошо было бы, если бы мудрость могла переливаться из того человека, в котором ее много, в того, в ком ее мало, как вода переливается из одного сосуда в другой до тех пор, пока в обоих будет равно.
(35) Но для того, чтобы человеку принять чужую мудрость, ему нужно прежде самому думать.
(36) Л.Н. Толстой.
(37) Текст 2 Ничто так не мешает улучшению жизни людей, как то, что они хотят улучшить свою жизнь делами насилия.
(38) Насилие же людей над людьми более всего отвлекает людей от того одного, что может улучшить их жизнь, а именно от того, чтобы стараться самим становиться лучше.
(39) Только те люди, которым выгодно властвовать над другими людьми, могут верить в то, что насилие может улучшить жизнь людей.
(40) Людям же, не подпавшим этому суеверию, должно бы быть ясно видно, что жизнь людей может измениться к лучшему только от их внутреннего душевного изменения, а никак не от тех насилий, которые над ними делаются.
(41) Чем меньше человек доволен собою и своею внутреннею жизнью, тем больше он проявляет себя во внешней, общественной жизни.
(42) Для того, чтобы не впадать в эту ошибку, человек должен понимать и помнить, что он так же не властен и не призван устраивать жизнь других, как и другие не властны и не призваны устраивать его жизнь, что он и все люди призваны только к одному своему внутреннему совершенствованию, в этом одном всегда властны и этим одним могут воздействовать на жизнь других людей.
(43) Люди очень часто живут дурно только оттого, что они заботятся о том, как устроить жизнь других людей, а не свою собственную.
(44) Им кажется, что своя жизнь только одна, и потому устройство ее не так важно, как важно устройство многих, всех жизней.
(45) Но они забывают при этом то, что в устройстве своей жизни они властны, а устраивать чужую жизнь они не могут.
(46) Если бы то время и те силы, которые расходуются людьми теперь на устроительство жизни людей, расходовались бы каждым на дело борьбы с своими грехами, то то самое, чего желают достигнуть люди - наилучшее устройство жизни, - было бы очень скоро достигнуто.
(47) Устройство общей жизни людей посредством законов, поддерживаемых насилием, без внутреннего совершенствования, это все равно что перекладывание без извести из неотесанных камней на новый лад разваливающееся здание.
(48) Как ни клади, все не будет толка, и здание все будет разваливаться.
(49) В молодых годах люди верят, что назначение человечества в постоянном совершенствовании и что возможно и даже легко исправить все человечество, уничтожить все пороки и несчастья.
(50) Мечты эти не смешны, а, напротив, в них гораздо больше истины, чем в суждениях старых, завязших в соблазнах людей, когда люди эти, проведшие всю жизнь не так, как это свойственно человеку, советуют людям ничего не желать, не искать, а жить, как животное.
(51) Ошибка мечтаний молодости только в том, что совершенствование себя, своей души юноши переносят на других.
(52) Делай свое дело жизни, совершенствуя и улучшая свою душу, и будь уверен, что только этим путем ты будешь самым плодотворным образом содействовать улучшению общей жизни.
(53) Если ты видишь, что устройство общества дурно, и ты хочешь исправить его, то знай, что для этого есть только одно средство: то, чтобы все люди стали лучше; а для того, чтобы люди стали лучше, в твоей власти только одно: самому сделаться лучше.
(54) Во всех случаях, где употребляется насилие, прилагай разумное убеждение, и ты редко потеряешь в мирском смысле и всегда будешь в большом выигрыше в духовном.
(55) Л.Н. Толстой.
(56) Текст 3 | сочинение Кто ты?
(57) – Человек.
(58) – Какой человек?
(59) Чем отличаешься от других?
(60) – Я таких-то родителей сын, дочь, я старый, я молодой, я богатый, я бедный.
(61) Каждый из нас особенный от всех других людей человек: мужчина, женщина, старик, мальчик, девочка; и в каждом из нас, особенном человеке, живет во всех одно и то же во всех духовное существо, так что каждый из нас вместе и Иван, и Наталья, и одно и то же во всех духовное существо.
(62) И когда мы говорим: я хочу, то иногда это значит то, что хочет этого Иван или Наталья, – иногда же то, что хочет этого то духовное существо, которое во всех одно.
(63) Так что бывает так, что Иван или Наталья хотят чего-нибудь одного, а духовное существо, которое живёт в них, не хочет этого, а хочет совсем другого.
(64) Кто-то подходит к двери.
(65) Я спрашиваю: Кто там?
(66) Отвечают: – Я.
(67) – Кто я?
(68) – Да я, – отвечает тот, кто пришел.
(69) А пришел крестьянский мальчик.
(70) Он удивляется тому, что можно спрашивать о том, кто это я. Он удивляется потому, что чувствует в себе то единое духовное существо, которое одно во всех, и потому удивляется тому, что можно спрашивать о том, что должно быть известно всякому.
(71) Он отвечает о духовном я, я же спрашиваю о том окошке, через которое смотрит это я. Говорить, что то, что мы называем собою, есть только тело, что и мой разум, и моя душа, все только от тела, говорить так, все равно, что говорить, что то, что мы называем нашим телом, есть только та пища, которой питается тело.
(72) Правда, что тело мое это только переделанная телом пища и что без пищи не было бы тела, но тело мое не пища.
(73) Пища это то, что нужно для жизни тела, но не тело.
(74) То же и про душу.
(75) Правда, что без моего тела не было бы того, что я называю душой, но все-таки душа моя не тело.
(76) Тело только нужно для души, но тело не душа.
(77) Не было бы души, я бы и не знал, что такое мое тело.
(78) Начало жизни не в теле, а в душе.
(79) В каждом человеке живут два человека: один слепой, телесный, а другой зрячий, духовный.
(80) Один – слепой человек – ест, пьет, работает, отдыхает, плодится и делает все это, как заведенные часы.
(81) Другой – зрячий, духовный человек – сам ничего не делает, а только одобряет или не одобряет то, что делает слепой, животный человек.
(82) Зрячую, духовную часть человека называют совестью.
(83) Эта духовная часть человека, совесть, действует так же, как стрелка компаса.
(84) Стрелка компаса двигается с места только тогда, когда тот, кто несет ее, сходит с того пути, который она показывает.
(85) То же и с совестью: она молчит, пока человек делает то, что должно.
(86) Но стоит человеку сойти с настоящего пути, и совесть показывает человеку, куда и насколько он сбился.
(87) Когда мы слышим про то, что человек сделал что-нибудь дурное, мы говорим: совести у него нет.
(88) Что же такое совесть?
(89) Совесть это голос того единого духовного существа, которое живет во всех.
(90) Совесть – это сознание того духовного существа, которое живет во всех людях.
(91) И только тогда, когда она такое сознание, она верный руководитель жизни людей.
(92) А то часто люди считают за совесть не сознание этого духовного существа, а то, что считается хорошим или дурным теми людьми, с которыми они живут.
(93) Голос страстей может быть громче голоса совести, но голос страстей совсем другой, чем тот спокойный и упорный голос, которым говорит совесть.
(94) И как ни громко кричат страсти, они все-таки робеют перед тихим, спокойным и упорным голосом совести.
(95) Голосом этим говорит вечное, божественное, живущее в человеке.
(96) Философ Кант говорил, что две вещи больше всего удивляют его.
(97) Одно: это звезды на небе, а другое: это закон добра в душе человека.
(98) Истинное доброе в тебе самом, в твоей душе!
(99) Л.Н. Толстой.
(100) Текст 4 | сочинение Годы Великой Отечественной войны вызвали к жизни различные формы и методы работы советской журналистики, усиливавшие ее воздействие на массы.
(101) Многие редакции и военные журналисты были тесно связаны с бойцами и командирами, с рабочими, колхозниками, вели с ними переписку, привлекали к участию в работе газет и на радио.
(102) Укрепление связей солдатских газет с читателями способствовало росту числа авторов.
(103) Так, редакция армейской газеты «Боевое знамя» за август – октябрь 1943 г. получила 798 писем, из них 618 было опубликовано. «Правда» постоянно переписывалась с тружениками тыла и воинами, сражавшимися на фронте.
(104) За годы войны она получила свыше 400 тысяч писем, значительная часть которых была опубликована как отражение неразрывного единства фронта и тыла.
(105) Одним из ярких проявлений участия тысяч людей в деятельности прессы, в создании специальных подборок и программ стали передачи по радио писем на фронт и с фронта.
(106) Уже в первые дни войны в адрес Московского радио начали поступать письма от рабочих и колхозников, обращенные к близким и знакомым, находящимся в Советской Армии.
(107) Объединив эти письма в цикл «Письма на фронт», Центральное радио с 9 июля 1941 г. ввело ежедневные передачи «Письма на фронт».
(108) С августа начали выходить в эфир передачи «Письма с фронта».
(109) Эти циклы готовила специальная редакция Всесоюзного радио.
(110) За годы войны Радиокомитет получил около 2 млн. писем, позволивших создать свыше 8 тысяч передач «Письма на фронт» и «Письма с фронта».
(111) Большое распространение в годы войны получили радиомитинги: в честь 24-й годовщины Октября, в защиту детей от фашистского варварства, антифашистский митинг работников литературы и искусства, Всесоюзный митинг женщин-матерей и жен фронтовиков и др.; обнародование по радио патриотических писем и другие формы. 9 декабря 1942 г. Всесоюзное радио передало письмо колхозников и колхозниц тамбовщины о строительстве танковой колонны.
(112) На следующий день оно было опубликовано в центральной печати.
(113) Это письмо положило начало патриотическому движению по сбору средств на вооружение Красной Армии и Военно-Морского флота.
(114) Распространённой формой массовой работы в годы войны оставались выездные редакции. 25 ноября 1941 г. Центральное радио создало выездную редакцию фронтового вещания «Говорит фронт».
(115) Более 30 выездных редакций «Правды» работало в различных пунктах страны; 38 выездных редакций организовала «Комсомольская правда».
(116) Они выпустили 2884 номера газеты общим тиражом 6 млн. экз.
(117) Текст 5 В кабинете редактора большой либеральной газеты «Слово народа» шло чрезвычайное редакционное заседание.
(118) Редактор, седой и румяный, английской повадки мужчина, говорил чеканным голосом, — слово к слову, — одну из своих замечательных речей, которая должна была и на самом деле дала линию поведения всей либеральной печати.
(119) — …Сложность нашей задачи в том, что, не отступая ни шагу от оппозиции царской власти, мы должны перед лицом опасности, грозящей целостности Российского государства, подать руку этой власти.
(120) Наш жест должен быть честным и открытым.
(121) Нет сомнения, что война не может продолжаться долее трех-четырех месяцев, и какой бы ни был ее исход, — мы с гордо поднятой головой скажем царскому правительству: в тяжелый час мы были с вами, теперь мы потребуем вас к ответу…
(122) Один из старейших членов редакции — Белосветов, пишущий по земскому вопросу, не выдержав, воскликнул вне себя: — Воюет царское правительство, при чем здесь мы и протянутая рука?
(123) Пускай цари ломают себе шеи, — мы только выиграем.
(124) С трудом восстановив порядок, редактор разъяснил, что на основании циркуляра о военном положении военная цензура закроет газету за малейший выпад против правительства и будут уничтожены зачатки свободного слова, в борьбе за которое положено столько сил.
(125) Антошке Арнольдову поручили отдел военной цензуры.
(126) Он под горячую руку взял аванс и на лихаче «запустил» по Невскому в Главный штаб.
(127) Заведующий отделом печати, полковник Генерального штаба Солнцев, принял в своем кабинете Антошку Арнольдова и учтиво выслушал его, глядя в глаза ясными, выпуклыми, веселыми глазами.
(128) Антошка приготовился встретить какого-нибудь чудо-богатыря, — багрового, с львиным лицом генерала, — бича свободной прессы, но перед ним сидел изящный, воспитанный человек и не хрипел, и не рычал басом, и ничего не готовился давить и пресекать, — все это плохо вязалось с обычным представлением о царских наемниках.
(129) — Я не сомневаюсь, полковник, что к Новому году русские войска будут в Берлине, но редакцию интересуют главным образом некоторые частные вопросы…
(130) Полковник Солнцев учтиво перебил: — Мне кажется, что русское общество недостаточно уясняет себе размеры настоящей войны.
(131) Конечно, я не могу не приветствовать ваше прекрасное пожелание нашей доблестной армии войти в Берлин, но опасаюсь, что сделать это труднее, чем вы думаете.
(132) Я, со своей стороны, полагаю, что важнейшая задача прессы в настоящий момент — подготовить общество к мысли об очень серьезной опасности, грозящей нашему государству, а также о чрезвычайных жертвах, которые мы все должны принести.
(133) — Я понимаю, что чувство патриотизма среди некоторых кругов несколько осложнено.
(134) Но опасность настолько серьезна, что — я уверен — все споры и счеты будут отложены до лучшего времени.
(135) Российская империя даже в двенадцатом году не переживала столь острого момента.
(136) Вот все, что я хотел бы, чтобы вы отметили.
(137) Затем нужно привести в известность, что имеющиеся в распоряжении правительства военные лазареты не смогут вместить всего количества раненых.
(138) Поэтому и с этой стороны обществу нужно быть готовым к широкой помощи…
(139) — Простите, полковник, я не понимаю, какое же может быть количество раненых?
(140) Солнцев опять высоко поднял брови: — Мне кажется, в ближайшие недели нужно ожидать тысяч двести пятьдесят — триста.
(141) Антошка Арнольдов проглотил слюну, записал цифры и спросил совсем уже почтительно: — Сколько же нужно считать убитых в таком случае?
(142) — Обычно мы считаем от пяти до десяти процентов от количества раненых.
(143) — Ага, благодарю вас.
(144) Солнцев поднялся, Антошка быстро пожал ему руку и, растворяя дубовую дверь, столкнулся с входившим Атлантом, чахоточным, взлохмаченным журналистом в помятом пиджаке, уже со вчерашнего дня не пившим водки.
(145) — Полковник, я к вам насчет войны, — проговорил Атлант, прикрывая ладонью грязную грудь рубахи.
(146) — Ну, как, — скоро берем Берлин?
(147) А.Н. Толстой.
(148) Текст 6 Базарный Сызган.
(149) Я запомнил эту станцию из-за одного пустого случая.
(150) Мы простояли на запасных путях в Сызгане всю ночь.
(151) Была вьюга.
(152) К утру поезд сплошь залепило снегом.
(153) Я пошел со своим соседом по вагону, добродушным увальнем Николашей Рудневым, студентом Петровской сельскохозяйственной академии, в вокзальный буфет купить баранок.
(154) Как всегда после вьюги, воздух был пронзительно чист и крепок.
(155) В буфете было пусто.
(156) Пожелтевшие от холода цветы гортензии стояли на длинном столе, покрытом клеенкой.
(157) Около двери висел плакат, изображавший горного козла на снеговых вершинах Кавказа.
(158) Под козлом было написано: «Пейте коньяк Сараджева».
(159) Пахло горелым луком и кофе.
(160) Курносая девушка в фартуке поверх кацавейки сидела, пригорюнившись, за столиком и смотрела на мальчика с землистым лицом.
(161) Шея у мальчика была длинная, прозрачная и истертая до крови воротом армяка.
(162) Редкие льняные волосы падали на лоб.
(163) Мальчик, поджав под стол ноги в оттаявших опорках, пил чай из глиняной кружки.
(164) Он отламывал от ломтя ржаного хлеба большие куски, потом собирал со стола крошки и высыпал их себе в рот.
(165) Мы купили баранок, сели к столику и заказали чай.
(166) За дощатой перегородкой булькал закипавший самовар.
(167) Курносая девушка принесла нам чай с вялыми ломтиками лимона, кивнула на мальчика в армяке и сказала: – Я его всегда кормлю.
(168) От себя, а не от буфета.
(169) Он милостыней питается.
(170) По поездам, по вагонам.
(171) Мальчик выпил чай, перевернул кружку, встал, перекрестился на рекламу сараджевского коньяка, неестественно вытянулся и, глядя остановившимися глазами за широкое вокзальное окно, запел.
(172) Пел он, очевидно, чтобы отблагодарить сердобольную девушку.
(173) Пел высоким, скорбным голосом, и в ту пору песня этого мальчика показалась мне лучшим выражением сирой деревенской России.
(174) Из слов его песни я запомнил очень немного. ...Схоронил ее во сыром бору, во сыром бору под колодою, под колодою, под дубовою...
(175) Я невольно перевел взгляд туда, куда смотрел мальчик.
(176) Снеговая дорога сбегала в овраг между заиндевелыми кустами орешника.
(177) За оврагом, за соломенными крышами овинов вился струйками к серенькому, застенчивому небу дым из печей.
(178) Тоска была в глазах у мальчика – тоска по такой вот косой избе, которой у него нет, по широким лавкам вдоль стен, по треснувшему и склеенному бумагой окошку, по запаху горячего ржаного хлеба с пригоревшими к донцу угольками.
(179) Я подумал: как мало в конце концов нужно человеку для счастья, когда счастья нет, и как много нужно, как только оно появляется.
(180) С тех пор я помногу живал в деревенских избах и полюбил их за тусклый блеск бревенчатых стен, запах золы и за их суровость.
(181) Она была сродни таким знакомым вещам, как ключевая вода, лукошко из лыка или невзрачные цветы картошки.
(182) Без чувства своей страны – особенной, очень дорогой и милой в каждой ее мелочи – нет настоящего человеческого характера.
(183) Это чувство бескорыстно и наполняет нас великим интересом ко всему.
(184) Александр Блок написал в давние тяжелые годы: Россия, нищая Россия, Мне избы серые твои, Твои мне песни ветровые — Как слезы первые любви!
(185) Блок был прав, конечно.
(186) Особенно в своем сравнении.
(187) Потому что нет ничего человечнее слез от любви, нет ничего, что бы так сильно и сладко разрывало сердце.
(188) И нет ничего омерзительнее, чем равнодушие человека к своей стране, ее прошлому, настоящему и будущему, к ее языку, быту, к ее лесам и полям, к ее селениям и людям, будь они гении или деревенские сапожники.
(189) В те годы, во время службы моей на санитарном поезде, я впервые ощутил себя русским до последней прожилки.
(190) Я как бы растворился в народном разливе, среди солдат, рабочих, крестьян, мастеровых.
(191) От этого было очень уверенно на душе.
(192) Даже война не бросала никакой тревожной тени на эту уверенность. «Велик Бог земли русской, – любил говорить Николаша Руднев.
(193) – Велик гений русского народа!
(194) Никто не сможет согнуть нас в бараний рог.
(195) Будущее – за нами!» Я соглашался с Рудневым.
(196) В те годы Россия предстала передо мной только в облике солдат, крестьян, деревень с их скудными достатками и щедрым горем.
(197) Впервые я увидел многие русские города и фабричные посады, и все они слились своими общими чертами в моем сознании и оставили после себя любовь к тому типичному, чем они были наполнены.
(198) К.Г. Паустовский.
(199) Текст 7 Сверкающий дуговыми фонарями, как бы расплавленный от их мелового шипящего света, Брестский вокзал был в то время главным военным вокзалом Москвы.
(200) С него отправлялись эшелоны на фронт.
(201) По ночам к полутемным перронам крадучись подходили длинные пахнущие йодоформом санитарные поезда и начиналась выгрузка раненых.
(202) Каждую ночь, часам к двум, когда жизнь в городе замирала, мы, трамвайщики, подавали к Брестскому вокзалу белые санитарные вагоны.
(203) Внутри вагонов были устроены подвесные пружинные койки.
(204) Ждать приходилось долго.
(205) Мы курили около вагонов.
(206) Каждый раз к нам подходили женщины в теплых платках и робко спрашивали, скоро ли будут грузить раненых.
(207) Самые эти слова - "грузить раненых",- то есть втаскивать в вагоны, как мертвый груз, живых, изодранных осколками людей, были одной из нелепостей, порожденных войной. - Ждите!- отвечали мы.
(208) Женщины, вздохнув, отходили на тротуар, останавливались в тени и молча следили за тяжелой вокзальной дверью.
(209) Женщины эти приходили к вокзалу на всякий случай - может быть, среди раненых найдется муж, брат, сын или однополчанин родного человека и расскажет об его судьбе.
(210) Все мы, кондукторы, люди разных возрастов, характеров и взглядов, больше всего боялись, чтобы какая-нибудь из этих женщин не нашла при нас родного искалеченного человека.
(211) Когда в вокзальных дверях появлялись санитары с носилками, женщины бросались к ним, исступленно всматривались в почернелые лица раненых и совали им в руки связки баранок, яблоки, пачки дешевых рассыпных папирос.
(212) Иные из женщин плакали от жалости.
(213) Раненые, сдерживая стоны, успокаивали женщин доходчивыми словами.
(214) Эти слова простой русский человек носит в себе про черный день и поверяет только такому же простому, своему человеку.
(215) Раненых вносили в вагоны, и начинался томительный рейс через ночную Москву.
(216) Вожатые вели вагоны медленно и осторожно.
(217) Чаще всего мы возили раненых в главный военный госпиталь в Лефортово.
(218) С тех пор воспоминание о Лефортове связано у меня с осенними холодными ночами.
(219) Прошло уже много лет, а мне все чудится, что в Лефортове всегда стоит такая ночь и в ней светятся скучными рядами окна военного госпиталя.
(220) Я не могу отделаться от этого впечатления потому, что с той поры я ни разу не был в Лефортове и не видел военный госпиталь и обширный плац перед ним при дневном свете.
(221) В Лефортове мы помогали санитарам переносить тяжелораненых в палаты и бараки, разбросанные в саду вдалеке от главного корпуса.
(222) Там по дну оврага шумел пахнувший хлором ручей.
(223) Переносили раненых мы медленно и потому зачастую простаивали в Лефортове до рассвета.
(224) Иногда мы возили раненых австрийцев.
(225) В то время Австрию насмешливо называли "лоскутной империей", а австрийскую армию - "цыганским базаром".
(226) Разноплеменная эта армия производила на первый взгляд впечатление скопища чернявых и невероятно худых людей в синих шинелях и выгоревших кепи с оловянной кокардой и насквозь пробитыми на ней буквами "Ф" и "И". Это были инициалы впавшего в детство австрийского императора Франца-Иосифа.
(227) Мы расспрашивали пленных и удивлялись: кого только не было в этой армии!
(228) Там были чехи, немцы, итальянцы, тирольцы, поляки, босняки, сербы, хорваты, черногорцы, венгры, цыгане, герцеговинцы, гуцулы и словаки...
(229) О существовании некоторых из этих народов я и не подозревал, хотя окончил гимназию с пятеркой по географии.
(230) Однажды вместе с нашими ранеными ко мне в вагон внесли длинного, как жердь, австрийца в серых обмотках.
(231) Он был ранен в горло и лежал, хрипя и поводя желтыми глазами.
(232) Когда я проходил мимо, он пошевелил смуглой рукой.
(233) Я думал, что он просит пить, нагнулся к его небритому, обтянутому пересохшей кожей лицу и услышал клекочущий шепот.
(234) Мне показалось, что австриец говорит по-русски, и я даже отшатнулся.
(235) Тогда я с трудом повторил: - Есмь славянин!
(236) Полоненный у велика-велика битва...
(237) Брат мой.
(238) Он закрыл глаза.
(239) Очевидно, он вкладывал в эти слова очень важный для него и непонятный мне смысл.
(240) Очевидно, он долго ждал случая, чтобы сказать эти слова.
(241) Потом я долго раздумывал над тем, что хотел сказать этот умирающий человек с запекшимся от крови бинтом на горле.
(242) Почему он не пожаловался, не попросил пить, не вытащил из-за пазухи за стальную цепочку полковой значок с адресом родных, как это делали все раненые австрийцы?
(243) Очевидно, он хотел сказать, что сила ломит и солому и не его вина, что он поднял оружие против братьев.
(244) Эта мысль соединилась в горячечном его сознании с памятью о кровавом сражении, куда он попал по воле "швабов" прямо из своей деревни.
(245) Из той деревни, где растут вековые ореховые деревья, бросая широкую тень, и по праздникам пляшет на базаре под шарманку ручной динарский медведь.
(246) К.Г. Паустовский.
(247) Текст 8 | сочинение У нас с сыном глаза серые, с едва заметными крапинками.
(248) В ясный летний день от травы и листьев крапинки становятся заметнее и глаза зеленеют.
(249) В пасмурные дни глаза серые - крапинки пропадают совсем.
(250) У сына припухшие веки, а ресницы редкие, острые, как обойные гвоздики.
(251) Смотрит он исподлобья, потому что у него привычка слегка наклонять голову вперед, как бы желая коснуться подбородком ямочки между ключиц.
(252) Глаза сына смотрят на меня, хотя самого его давно нет рядом.
(253) И вот уже сколько лет я всматриваюсь в них, хочу прочесть ответ на вопрос, мучающий меня всю жизнь, начиная с того далекого страшного дня. - Ваш сын приговорен к казни.
(254) Я прислонилась к стене.
(255) Потом собралась с силами. - Можно мне видеть коменданта?
(256) Меня пропустили.
(257) Комендант сидел на табуретке.
(258) На нем был только один сапог.
(259) Другой он держал в руке и придирчиво осматривал.
(260) Комендант, вероятно, страдал лихорадкой, потому что его лицо было желтым и на нем проступали следы недосыпания и усталости.
(261) Под глазами начинали вырисовываться темные мешки. - Я пришла умолять вас о моем сыне! - Умолять?
(262) О сыне?
(263) Ему надо помочь? - Он приговорен к казни.
(264) Мейер вытер лоб ладонью. - Он работал на лесопилке... - Ах, лесопилка! - Он как бы вспомнил о лесопилке. - И ваш сын...
(265) Понимаю, понимаю...
(266) Я не могла взять в толк - издевается он надо мной или сочувствует.
(267) Хотела думать, что он сочувствует.
(268) Смотрела на него глазами, полными слез. - Эти глупые, неразумные мальчишки убили часового, - после недолгого молчания сказал комендант. - Я отдаю себе отчет, насколько это вам сложно, немыслимо трудно, заговорила я. - Но умоляю вас войти в мое положение. - Понимаю, - сказал он и как бы ушел в себя.
(269) Я поверила, что он сочувствует мне, ищет выхода.
(270) И чтобы он самостоятельно не пришел к отрицательному решению, я заговорила: - Ваша мать жива? - Моя матушка? - Он слегка посветлел. - Моя матушка?
(271) По-немецки это звучало "мейн муттерхен". - Она служит в госпитале в Дюссельдорфе.
(272) Старшей фельдшерицей.
(273) Вы знаете, - комендант оживился, - она чем-то похожа на вас, хотя вы значительно моложе. - Все матери похожи друг на друга. - Совершенно верно, - он как бы перенесся в далекий Дюссельдорф, в родной дом, к своей муттерхен.
(274) Потом он сказал: - Одного часового убили четверо юношей...
(275) Это вполне могли сделать и трое.
(276) Не правда ли? - Правда, - отозвалась я. - А один мог быть задержан случайно.
(277) Могло ведь так случиться? - Могло, - с готовностью подтвердила я. На меня нашло материнское ослепление.
(278) Никого вокруг не существовало.
(279) Только мой сын.
(280) И для того чтоб он был, я готова была на любое признание, на любой поступок.
(281) Пропала гордость.
(282) Обязанности перед близкими людьми.
(283) Только бы он жил!
(284) В надежде выиграть, я играла с Мейером в игру, которую он мне предложил.
(285) Комендант покосился на часы и сказал: - Вам придется поторопиться, госпожа учительница, казнь произойдет через пятнадцать минут. - Куда мне бежать? - Бежать не нужно.
(286) Вас довезут на автомобиле.
(287) Тут недалеко.
(288) Километра полтора. - Он крикнул: - Рехт!
(289) Появился длинный, худой Рехт.
(290) Жаркая, слепящая радость обволокла меня.
(291) Я спасла сына!
(292) Мальчики стояли у освещенной солнцем кирпичной стены.
(293) Их было четверо.
(294) Все четверо - мои ученики.
(295) Они были такими, какими я привыкла их видеть всегда.
(296) Только неестественно бледны, словно припекающие лучи не касались их, а скользили мимо.
(297) И со стороны казалось, что четверо ребят загорают на солнце.
(298) Машина остановилась.
(299) Я нетерпеливо спрыгнула на землю.
(300) Вслед за мной, согнувшись вдвое, из машины выбрался длинноногий Рехт.
(301) Он распрямился и крикнул: - Сын госпожи учительницы может отойти от стены!
(302) Который из вас сын госпожи учительницы?
(303) Мой сын не шелохнулся.
(304) Он стоял неподвижно, как будто команда Рехта его не касалась.
(305) Тогда я сделала еще несколько шагов и встретилась взглядом с Кирюшей.
(306) В этой маленькой героической шеренге, застывшей у кирпичной стены в ожидании своего последнего часа, мой сын был крайним справа.
(307) Он по привычке опустил голову и смотрел исподлобья куда-то в сторону.
(308) Я почувствовала - он боялся встретиться со мной взглядом, чтобы не проявить слабость.
(309) Его веки слегка вздрагивали.
(310) Глаза смотрели виновато.
(311) Перед кем он чувствовал вину?
(312) Передо мной или перед самим собой?
(313) Но, может быть, никакой вины в его взгляде не было и то, что я принимала за вину, было печалью расставания?
(314) Он знал, что сейчас его жизнь находится в моих руках.
(315) Стоит мне кивнуть - "вот мой сын", - и не будет кирпичной стены, не будет фашистов с автоматами, не будет удушающего ожидания смерти. - Госпожа учительница, пора, - сказал длинный Рехт. - Вы задерживаете казнь...
(316) Может быть, здесь нет вашего сына?
(317) Я вздрогнула.
(318) По сердцу рванула мысль: я нахожусь на грани страшного предательства.
(319) Спасая сына, я одновременно предаю его.
(320) Предаю его, и Кирюшу, и отчаянного Дубка, и осиротевшего Мишу.
(321) Умирать всегда тяжело.
(322) Но куда тяжелее расставаться с жизнью, если тебя предал близкий человек...
(323) Я вдруг почувствовала, что все четверо одинаково дороги мне близость смерти уравняла их в моем сердце. - Госпожа учительница!..
(324) Берите любого и уходите.
(325) Слышите?
(326) Слова Рехта, как пули, просвистели над моим ухом.
(327) Я взглянула на сына.
(328) Кирпичная стена показалась мне сложенной из детских кубиков.
(329) А его я увидела совсем маленьким.
(330) В кроватке с сеточкой.
(331) Его мучила корь.
(332) Он метался в жару.
(333) Но почему-то не тянулся ко мне, а забился в уголок, чтобы там перестрадать в гордом одиночестве.
(334) Он и сейчас не звал меня на помощь.
(335) Длинный Рехт положил мне руку на плечо.
(336) Я повернулась и сказала: - Они все мои сыновья.
(337) Ю.Я. Яковлев.
(338) Текст 9 | сочинение Спустя двадцать пять лет я держал в руках письмо фронтового друга Волкова, написанное девушке по имени Женя. "...Встречали мы Новый год 1-го января в той самой деревеньке, из которой я писал Вам первое свое письмо.
(339) В 18:00 собрались в избу.
(340) Начали с доклада о международном положении.
(341) Доклад делал наш офицер.
(342) Читал, как пономарь, сообщая всем известные истины, что Германия будет разбита, что второй фронт будет открыт, что у немцев все больше ошибок, а у нас все больше уменья и т.д. Кончил, мы бурно похлопали, потом были выборы в совет офицерского собрания, куда я, раб божий Сергей, тоже попал по рекомендации С.Л., единственного здесь моего товарища.
(343) После выборов ком-р части прочел напутственное слово для офицеров, чтобы не напивались, не матерились, не дрались, чтобы консервы с тарелки брали вилками, а не руками и с женщинами обращались бережно, как с хлебом".
(344) Я не вспомнил, а представил, как наш командир говорил, это была его интонация - не то в шутку, не то всерьез.
(345) Он сам умел выпить и погулять.
(346) Учил нас при питье знать - сколько, с кем, что пьешь и когда.
(347) Ерш, говорил он, это не разное питье, а разные собутыльники. "Солдаты принесли скамейки в избу.
(348) Мы вошли.
(349) Три стола с белыми скатертями, и на них яства, от которых мы отвыкли, - винегрет, хлеб черный, 25% белого, капуста, шпроты, селедка, благословенная водка из расчета пол-литра на двоих.
(350) Стояла елка с игрушками.
(351) Вся комната была в лентах с золотым дождем.
(352) Перед входом в этот зал имелась маленькая комнатка, где мы прыскались шипром, ваксили сапоги..." Господи, была же елка!
(353) Она появилась передо мной в золотых звездах, нарядней, чем в детстве, она вспомнилась вместе с тем замирающим чувством восторга, что вдруг нахлынул среди голодной зимы.
(354) Это была последняя в моей жизни елка, которая так взволновала.
(355) Тут смешалось все - и окопная бессонница, и прокопченная эта изба, и грубый наш офицерский быт, и - вдруг - это видение из прошлого, когда были еще мама, папа, братишка, тетка, наш дом, еще не спаленный, старый шкаф с игрушками.
(356) Нежный свежий запах елки, запах зажженных крохотных свечек, запах рождества мешался с запахами капусты, кожи, табака, пороха, неистребимым смрадом войны.
(357) Даже в детстве не было такого острого чувства благодарности и счастья, как от той елки в ночь на 1943 год.
(358) Я вспомнил, походил по комнате, любуясь этой картиной, чувствуя на лице улыбку. "Первый тост предложили за победу, второй за Родину, третий за наших любимых.
(359) Приехали артисты из Дома Красной Армии".
(360) Вот артистов я плохо помнил.
(361) Д.А. Гранин.
(362) Текст 10 Горько это, сынок, горько, когда нету у тебя отчего дома!
(363) – Вот, знаешь, ехали мы в один прекрасный день на пароходе с приятелем по чудесной реке Оке (погоди, милый, подрастешь ты, и повезу я тебя на Оку, и тогда ты сам увидишь, что это за река!).
(364) Так вот, ехали мы с товарищем к нему домой, а не был он дома больше года.
(365) До дома его было еще километров пятнадцать, а приятель уж стоял на носу, волновался и все показывал мне, все говорил: вот тут мы с отцом рыбу ловили, а вон там такая-то горка, а вон, видишь, речка впадает, а вон такой-то овраг...
(366) А была весна, разлив, дебаркадеров еще не поставили, и поэтому, когда мы приехали, пароход наш просто ткнулся в берег.
(367) И сходни перебросили, и сошли мы на берег, а на берегу уж ждал отец моего приятеля, и тут же лошадь стояла, запряженная в телегу...
(368) Вот ты все мчишься на своей автомашине и не знаешь даже, что куда лучше ехать на телеге или в санях по лесной или полевой дороге – смотришь по сторонам, думаешь о чем-то, и хорошо тебе, потому что чувствуешь всей душой, что все, что вокруг тебя, все это и есть твоя родина!
(369) И взвалили мы все свои чемоданы и рюкзаки на телегу, а сами пошли на изволок, вверх по скату, по весеннему прозрачному лесу, и чем ближе подходили к дому, тем сильнее волновался мой приятель.
(370) Еще бы!
(371) Ведь дом этот, малыш, строил дед моего товарища, и отец и мать прожили здесь всю жизнь, и товарищ мой тут родился и вырос.
(372) И как только взошли мы в этот дом, так и пропал мгновенно мой товарищ, побежал по комнатам, побежал здороваться с домом.
(373) А и было же с чем здороваться!
(374) Ведь дом тот был не чета нашему с тобой и недаром назывался: "Музей-усадьба".
(375) Столько там было милых