(1)Погреб был цел, даже деревянная крышка его лаза не сгорела. (2)Мария протянула руку, чтобы поднять тяжёлую крышку, но её испугало поведение собаки. (3)Дружок завертелся вокруг погреба. (4)Шерсть на его спине встала дыбом. (5)Оскалив острые клыки, он угрожающе заворчал. (6)Сжимая в руке вилы, Мария откинула крышку лаза и отпрянула. (7)На земляном полу погреба, прислонившись к низкой кадушке, сидел живой немецкий солдат. (8)Он не мигая смотрел на неё… (9)Мария успела заметить, что немец был бледный, измождённый, с тонкой мальчишеской шеей и что он был ранен. (10)Мария заметила, что немец испугался её, и поняла, что он безоружен. (11)Наклонившись над лазом, она молча смотрела на немца. (12)Он не спускал с нее светло-голубых, расширенных от ужаса глаз… (13)Всё выдавало в раненом немце мальчишку, желторотого, лопоухого, объятого ужасом недоростка… (14)Мария ещё ниже склонилась над лазом. (15)Держак остро отточенных вил сжала так, что побелели пальцы. (16)Хрипло сказала, не слыша собственного голоса:
– Чего будем делать? (17)Скажи мне одно: где мой муж Ваня и сыночек Васенька? (18)И ещё скажи мне: за что удавили Феню и девочку Саню за что убили? (19)Молчишь? (20)Молчи, молчи… (21)Она повернулась, спустила ноги в лаз, постояла на первой ступеньке пологой погребной лестницы… (22)Постояла на второй, глаз не сводя с немца и сжимая в руках вилы… (23)– Молчишь? – повторила она. (24)– Ничего не знаешь и сказать ничего не можешь? (25)И кто людей в неволю погнал – не знаешь… (26)И кто хутор спалил, а скотину перестрелял – не знаешь… (27)Брешешь, подлюка… (28)Ты всё знаешь и за всё сейчас ответишь… (29)Медленно опускалась она в погреб, останавливаясь на каждой ступеньке, и каждая ступенька – Мария помнила: их было девять – приближала её к тому неотвратимому, что она должна была совершить во имя высшей справедливости… (30)Вот и последняя ступенька. (31)Мария остановилась. (32)Сделала ещё шаг вперед. (33)Мальчишка-немец шевельнулся. (34)Он хотел отодвинуться, втиснуться в угол, уползти в темноту, за кадушку, но обмякшее, бессильное тело не слушалось его. (35)Уже в то мгновение, когда голова Марии показалась в открытом люке погреба, он по выражению её лица почувствовал, что его ожидает смерть… (36)Мария высоко подняла вилы, слегка отвернулась, чтобы не видеть то страшное, что должна была сделать, и в это мгновение услышала тихий, сдавленный крик, который показался ей громом:
– Мама! (37)Ма–а–ма!.. (38)Слабый крик множеством раскаленных ножей впился в грудь Марии, пронзил её сердце, а короткое слово «мама» заставило содрогнуться от нестерпимой боли. (39)Мария выронила вилы, ноги её подкосились. (40)Она упала на колени и, прежде чем потерять сознание, близко-близко увидела светло-голубые, мокрые от слёз мальчишеские глаза… (41)Очнулась она от прикосновения влажных рук раненого. (42)Захлебываясь от рыданий, он гладил её ладонь и говорил что-то на своём языке, которого Мария не знала. (43)Но по выражению его лица, по движению пальцев она поняла, что немец говорит о себе: о том, что он никого не убивал, что его мать такая же, как Мария, крестьянка, а отец недавно погиб под городом смоленском, что он сам, едва окончив школу, был мобилизован и отправлен на фронт, что ни в одном бою он ни разу не был, только подвозил солдатам пищу.
(В. Закруткин)