Проблема текста заключается в том, что материнское сердце способно победить ненависть и вернуть женщине человечность, которую подавляет война.
Чтобы привлечь внимание читателя, Виталий Александрович Закруткин прибегает к повествованию действий главной героини, когда она увидела "на земляном полу погреба" раненого немецкого солдата. Виталий Закруткин пишет: "Мария высоко подняла вилы, слегка отвернулась, чтобы не видеть то страшное, что должна была сделать…". Этот пример свидетельствует о том, что из-за горячей, слепой злобы к своим ненавистникам, мы можем сравниться с ними.
Не только на действия Марии обращает внимание автор, но и на её чувства. Когда Мария замахнулась вилами, то в это мгновение беззащитный мальчик крикнул: 
Оба примера, будучи противопоставлены друг другу, показывают широту материнской души. Взаимосвязанные примеры помогают понять позицию автора.
Виталий Александрович Закруткин считает, что даже измученная одиночеством, скорбью и войной женщина не потеряет человечность.
Я полностью разделяю позицию автора. Действительно, материнские чувства ничто не сможет подавить. Моя знакомая недавно узнала, что не сможет иметь детей, но её это не остановило. Она каждый месяц отправляет значительные суммы в детские дома, чтобы сделать детей счастливее.
В заключение хочется подчеркнуть, что материнское сердце не знает преград и усталости. Оно способно на всё, когда чувствует, что ребёнок в опасности.
(1) Сжимая в руке вилы, Мария откинула крышку лаза и отпрянула. (2) На земляном полу погреба, прислонившись к низкой кадушке, сидел живой немецкий солдат. (3) В какое-то неуловимое мгновение Мария заметила, что немец испугался её, и поняла, что он безоружен.
(4) Ненависть и горячая, слепая злоба захлестнули Марию, сдавили сердце, тошнотой прихлынули к горлу. (5) Алый туман застил ей глаза, и в этом негустом тумане она увидела безмолвную толпу хуторян, и раскачивающегося на тополевой ветке Ивана, и босые ноги повисшей на тополе Фени, и чёрную удавку на детской шее Васятки, и их, палачей-фашистов, одетых в серые мундиры с чёрной лентой на рукавах. (6) Теперь здесь, в её, Мариином, погребе, лежал один из них, полураздавленный, недобитый гадёныш, одетый в такой же серый мундир, с такой же чёрной лентой на рукаве, на которой серебрились такие же чужие, непонятные, крючковатые буквы…
(7) Вот и последняя ступенька. (8) Мария остановилась. (9) Сделала ещё шаг вперёд, мальчишка-немец шевельнулся.
(10) Мария высоко подняла вилы, слегка отвернулась, чтобы не видеть то страшное, что должна была сделать, и в это мгновение услышала тихий, сдавленный крик, который показался ей громом:
— Мама! Ма-а-ма!..
(11) Слабый крик множеством раскалённых ножей впился в грудь Марии, пронзил её сердце, а короткое слово «мама» заставило содрогнуться от нестерпимой боли.(12) Мария выронила вилы, ноги её подкосились. (13) Она упала на колени и, прежде чем потерять сознание, близко-близко увидела светло-голубые, мокрые от слёз мальчишеские глаза…
(14) Очнулась она от прикосновения влажных рук раненого. (15) Захлёбываясь от рыданий, он гладил её ладонь и говорил что-то на своём языке, которого Мария не знала. (16) Но по выражению его лица, по движению пальцев она поняла, что немец говорил о себе: о том, что он никого не убивал, что его мать такая же, как Мария, крестьянка, а отец недавно погиб под городом Смоленском, что он сам, едва закончив школу, был мобилизован и отправлен на фронт, что ни в одном бою ни разу не был, только подвозил солдатам пищу.
(17) Мария молча плакала. (18) Смерть мужа и сына, угон хуторян и гибель хутора, мученические дни и ночи на кукурузном поле — всё, что она пережила в тяжком своём одиночестве, надломило её, и ей хотелось выплакать своё горе, рассказать о нём живому человеку, первому, кого она встретила за все последние дни. (19) И хотя этот человек был одет в серую, ненавистную форму врага, но он был тяжело ранен, к тому же оказался совсем мальчишкой и — видно по всему — не мог быть убийцей. (20) И Мария ужаснулась тому, что ещё несколько минут назад, держа в руках острые вилы и слепо подчиняясь охватившему её чувству злобы и мести, могла сама убить его. (21) Ведь только святое слово «мама», та мольба, которую вложил этот несчастный мальчик в свой тихий, захлёбывающийся крик, спасли его.
(22) Осторожным прикосновением пальцев Мария расстегнула окровавленную сорочку немца, слегка надорвала её, обнажила узкую грудь. (23) На спине была только одна рана, и Мария поняла, что второй осколок бомбы не вышел, засел где-то в груди.
(24) Она присела рядом с немцем на корточки и, поддерживая рукой его горячий затылок, напоила молоком. (25) Не выпуская её руку, раненый всхлипнул.
(26) И Мария поняла, не могла не понять, что она — последний человек, которого обречённый на смерть немец видит в своей жизни, что в эти горькие и торжественные часы его прощания с жизнью в ней, в Марии, заключено всё, что ещё связывает его с людьми, — мать, отец, небо, солнце, родная немецкая земля, деревья, цветы, весь огромный и прекрасный мир, который медленно уходит из сознания умирающего. (27) И его протянутые к ней худые, грязные руки, и полный мольбы и отчаяния угасающий взгляд — Мария и это поняла — выражают надежду, что она в силах отстоять его уходящую жизнь, отогнать смерть…
(По В. Закруткину)
Критерий 1.
Критерий 2.
Не только на действия Марии обращает внимание автор, но и на её чувства. Когда Мария замахнулась вилами, то в это мгновение Никакого ТО в обороте с "когда", это сразу же бросается в глаза. Лучше просто написать: "Когда Мария ..., беззащитный мальчик...". беззащитный мальчик крикнул: "Мама! Ма-а-ма!". "Слабый крик множеством раскалённых ножей впился в грудь Марии, пронзил её сердце, а короткое слово "мама" заставило содрогнуться от нестерпимой боли, Мария выронила вилы, ноги её подкосились. " Эти слова убеждают в том, что чувство материнства не сможет подавить даже война. Нет, эти слова не убеждают в том, что чувство материнства не сможет подавить даже война. Речь идет не о её ребенке, она не спасает своё чадо. Она слышит этот крик от чужого ребенка, и он вызывает в ней чувство жалости и человечности, а не материнства. Она понимает, что его мама так же, как и она, отпустила ребенка на войну, и она сопереживает, но это не побуждает в ней материнских чувств. Комментарий и пояснение к нему неверны.
Виталий Александрович Закруткин считает, что даже измученная одиночеством, скорбью и войной женщина не потеряет человечность.