(1) ...Что мы знаем о себе?
(2) У нас все начинается словом «война».
(3) Когда мы начинаем рассказывать о себе, мы узнаем, что у нас было детство, отрочество, юность...
(4) Только военное детство, военное отрочество, частью военной была и юность.
(5) Война прошибла нас насквозь, как бомба прошибает многоэтажный дом.
(6) Однажды мастер завода сказал, глядя на меня, то ли с гордостью, то ли с горечью, но я это запомнил, он сказал: «Эти ребята на картошке выросли».
(7) Он был неточен: на картофельных очистках, на капустных корнях, на крапиве, на камышовых клубнях и еще на чем-то, что нынче уже позабыто, росли мы, сейчас уж и не верится, что все это так и было.
(8) Как будто я рассказываю про другого, не про себя, а ведь это было со мной.
(9) Я, не кто-нибудь, при крике сирены сбрасывал с крыши немецкие зажигалки, куда-то ехал на медленных эвакуационных поездах, пытался бежать на фронт на случайном санитарном поезде, просил у рыночных бабок кусок жмыха, опять куда-то ехал, водворялся в колонии и детдома...
(10) Сейчас я думаю, что, наверное, мы были не совсем обыкновенными детьми в теперешнем нашем понимании.
(11) У меня растет сын, и я никогда не пожелал бы ему такого детства.
(12) Но в те военные времена все воспринималось по-иному, все имело иную цену, иной смысл.
(13) Меня спрашивают: «Как ты не погиб, не потерялся, не исчез навсегда в том странном, жестоком мире, где рушилось и погибало гораздо более сильное и выносливое?»
Этого я не могу объяснить.
(14) Конечно, мог пропасть.
(15) Почему же не мог?
(16) Ведь некоторые пропадали.
(17) Хотя мы не воспринимали тогдашнюю действительность столь драматичной, какой она нам представляется сейчас.
(18) В том-то и дело, что война вошла в наше детское сознание как нечто закономерное.
(19) Другого состояния мы тогда, не знали.
(20) Все было для нас естественным: солдаты, очереди, хлебные карточки, холод и недоедание, выставки трофейного оружия и салюты.
(21) Были и среди нас такие же, как мы, ребята, которые носили уже медали.
(22) Это были сыны полков, тем или другим путем попавшие на самый край войны, а уже потом — в детдома.
(23) И это тоже было для нас обычным.
(24) Больше того, мы мечтали о такой же участи и время от времени бежали на фронт.
(25) Одним это удавалось, другим нет.
(26) В какой-то автобиографии я писал: «До войны мы мало себя помнили.
(27) Первое слово, которое мы узнали, было «война».
(28) А кончилась война — мы уже стали взрослыми, с трудом привыкали вернувшихся с фронта отцов называть отцами».
(29) И все-таки, когда меня спрашивают, как нам удалось выжить, я вспоминаю разных людей.
(30) По отдельности это часто были задерганные, тоже измотанные войной люди.
(31) Но когда вставал вопрос о детях, о нашей судьбе и жизни, эти люди становились выше своих собственных несчастий, и они спасали нас.
(32) Вот в этом все и дело, что в каждом отдельном случае я могу назвать конкретно человека, который приходил ко мне на помощь.
(33) Господи, сколько их было на нашем пути.
(34) Мы читали и слышали о мужестве на фронте, это было закономерно.
(35) Но когда люди просто кормили, отогревали нас, сами нуждаясь во всем необходимом,— это, наверное, и было настоящее мужество, никем не взятое на учет, невознагражденное.
(36) Это главное, что мне запало в душу с того времени, и оно останется навсегда.
(37) Может, это и называется преемственностью поколений, я об этом как-то не задумывался.
(38) Когда мы встречаемся друг с другом, сверстники, мы в разговоре узнаем, как много в нас общего — в нас и в наших судьбах...
*Анатолий Игнатьевич Приставкин