(1) С самого рождения главным человеком для меня стала мать моей матери Александра Ивановна Петрова.
(2) Ее я никогда не называла бабушкой – только мамой.
(3) Сорокалетняя бабушка взяла на себя бремя материнства – бессонные ночи, борьбу с детскими хворями, большие и маленькие заботы, когда родила, не выходя замуж, дочка Зиночка, из четверых ее детей самая любимая, хорошенькая и добрая.
(4) А дочери дала возможность заняться устройством личной жизни, что та и смогла сделать.
(5) Когда началась война, двадцатидвухлетняя Зиночка, всю жизнь боявшаяся резких слов, вздрагивавшая от громкого голоса, пошла на фронт вместе с мужем, а спустя пять фронтовых лет разделила с ним кочевую жизнь военнослужащего...
(6) Я хорошо помню, как она во время своих редких приездов в Москву водила меня, семилетнюю, гулять по заснеженному Замоскворечью.
(7) Время от времени останавливалась, наклонялась ко мне и, глядя на меня своими большими голубыми глазами, просила сказать ей: «Мама».
(8) Я упорно твердила: «Зина».
(9) Когда я повзрослела, тем более не могла называть ее мамой.
(10) Мне казалось, что это было бы предательством по отношению к Матери.
(11) Сейчас, когда прошло столько лет, я, конечно, жалею о тогдашнем своем упрямстве, о том, что так никогда и не назвала мамой родившую меня женщину.
(12) Она не могла настаивать, требовать, заявлять о своих правах на дочь и только плакала.
(13) Я осталась в доме на Вишняковском, прожила вместе с Матерью до своих тридцати лет и благодарна судьбе за это.
(14) В школу мы с Матерью пошли вместе: я стала первоклассницей, а она – членом, а затем и председателем родительского комитета.
(15) Мать делала много полезного: она устраивала всякого рода «мероприятия», ходила к родителям нерадивых учеников, добивалась бесплатных завтраков и ботинок для ребят из бедных семей.
(16) У многих отцы погибли на фронте, а у некоторых стали жертвами предвоенных репрессий.
(17) Наши с Матерью отношения не были сплошной идиллией – случались размолвки, мои капризы и непослушание.
(18) Единственным наказанием, которое Мать применяла по отношению ко мне в случае моих провинностей, было молчание.
(19) Со всеми домочадцами разговаривает, со мной – ни слова.
(20) Я лишалась общения, не могла ничем заняться, не в силах была долго терпеть свою изоляцию и «одумывалась».
(21) Мать любила читать.
(22) В доме было много хороших книг, их покупали, обязательно дарили на праздники.
(23) Не учившаяся никогда музыке, она позаботилась о том, чтобы я научилась играть – дома было пианино.
(24) А театр?
(25) Чаще всего мы ходили в филиал Малого на Ордынке, в наш «придворный», как мы его называли, театр – близко от нашего дома.
(26) Я была домашним ребенком – не ходила в детский сад, не ездила в пионерский лагерь.
(27) Первый раз разлучилась ненадолго с Матерью, когда мне было шестнадцать лет.
(28) Мать отпустила меня с тетей Шурой на юг, в санаторий.
(29) Отвечая на мое посланное из Анапы в Москву письмо (живем с Шурой в разных комнатах, очень жарко, на пляж ходить далеко, еда невкусная и т. д. и т. п.), Мать пишет: «Танюша, дорогая, надо учиться жить так, чтобы видеть хорошее, и тогда будет меньше недовольства, да и жить будет веселее».
(30) ...В шестьдесят с небольшим Мать тяжело заболела.
(31) Опасаясь за нее и не в силах скрыть своей боязни остаться вдруг без согревавшего меня всю жизнь крыла, я спросила: «Мама, ты поправишься?»
(32) Мой эгоизм («Как буду жить без нее?») поставил вместо утверждающей точки или восклицательного знака трусливый вопросительный знак.
(33) Мать ответила: «Не бойся, поправлюсь. Мне еще надо дорастить тебя»
(По Т. Щегловой)
По Щегловой Т.