(1)С самого рождения главным человеком для меня стала мать моей матери Александра Ивановна Петрова. (2)Её я никогда не называла бабушкой – только мамой.
(3)Сорокалетняя бабушка взяла на себя бремя материнства – бессонные ночи, борьбу с детскими хворями, большие и маленькие заботы, когда родила, не выходя замуж, дочка Зиночка, из четверых её детей самая любимая, хорошенькая и добрая. (4)А дочери дала возможность заняться устройством личной жизни, что та и смогла сделать. (5)Когда началась война, двадцатидвухлетняя Зиночка, всю жизнь боявшаяся резких слов, вздрагивавшая от громкого голоса, пошла на фронт вместе с мужем, а спустя пять фронтовых лет разделила с ним кочевую жизнь военнослужащего...
(6)Я хорошо помню, как она во время своих редких приездов в Москву водила меня, семилетнюю, гулять по заснеженному Замоскворечью. (7)Время от времени останавливалась, наклонялась ко мне и, глядя на меня своими большими голубыми глазами, просила сказать ей: «Мама». (8)Я упорно твердила: «Зина». (9)Когда я повзрослела, тем более не могла называть её мамой. (10)Мне казалось, что это было бы предательством по отношению к Матери.
(11)Сейчас, когда прошло столько лет, я, конечно, жалею о тогдашнем своём упрямстве, о том, что так никогда и не назвала мамой родившую меня женщину. (12)Она не могла настаивать, требовать, заявлять о своих правах на дочь и только плакала. (13)Я осталась в доме на Вишняковском, прожила вместе с Матерью до своих тридцати лет и благодарна судьбе за это.
(14)В школу мы с Матерью пошли вместе: я стала первоклассницей, а она – членом, а затем и председателем родительского комитета. (15)Мать делала много полезного: она устраивала всякого рода «мероприятия», ходила к родителям нерадивых учеников, добивалась бесплатных завтраков и ботинок для ребят из бедных семей. (16)У многих отцы погибли на фронте, а у некоторых стали жертвами предвоенных репрессий.
(17)Наши с Матерью отношения не были сплошной идиллией – случались размолвки, мои капризы и непослушание. (18)Единственным наказанием, которое Мать применяла по отношению ко мне в случае моих провинностей, было молчание. (19)Со всеми домочадцами разговаривает, со мной – ни слова. (20)Я лишалась общения, не могла ничем заняться, не в силах была долго терпеть свою изоляцию и «одумывалась».
(21)Мать любила читать. (22)В доме было много хороших книг, их покупали, обязательно дарили на праздники. (23)Не учившаяся никогда музыке, она позаботилась о том, чтобы я научилась играть – дома было пианино. (24)А театр? (25)Чаще всего мы ходили в филиал Малого на Ордынке, в наш «придворный», как мы его называли, театр – близко от нашего дома.
(26)Я была домашним ребенком – не ходила в детский сад, не ездила в пионерский лагерь. (27)Первый раз разлучилась ненадолго с Матерью, когда мне было шестнадцать лет.
(28)Мать отпустила меня с тетей Шурой на юг, в санаторий. (29)Отвечая на мое посланное из Анапы в Москву письмо (живём с Шурой в разных комнатах, очень жарко, на пляж ходить далеко, еда невкусная и т. д. и т. п.), мать пишет: «Танюша, дорогая, надо учиться жить так, чтобы видеть хорошее, и тогда будет меньше недовольства, да и жить будет веселее».
(30)...В шестьдесят с небольшим Мать тяжело заболела. (31)Опасаясь за нее и не в силах скрыть своей боязни остаться вдруг без согревавшего меня всю жизнь крыла, я спросила: «Мама, ты поправишься?». (32)Мой эгоизм («Как буду жить без неё?») поставил вместо утверждающей точки или восклицательного знака трусливый вопросительный знак. (33)Мать ответила: «Не бойся, поправлюсь. (34)Мне ещё надо дорастить тебя».
(По Т. Щегловой)