(1) В 1837 году, когда лёвочке было девять лет, в доме появился новый гувернер по имени проспер шарль ан- туан тома (в «детстве» назван st.-j?r?me).
(2) Он приехал в россию через кронштадт летом 1835 года, зарегистрировался под именем проспер антонович, быстро научился говорить по-русски и успел послужить секретарем черниговского, полтавского и харьковского губернатора князя василия васильевича левашова, будущего председателя государственного совета.
(3) Затем он поступил старшим гувернером в дом знакомых толстых, милютиных, а оттуда его переманила бабушка пелагея николаевна — мать рано умершего отца братьев и сестры толстых.
(4) Одновременно от дома отказали доброму, пьющему немцу федору ивановичу рёсселю (в «детстве» назван карлом иванычем мейером).
(5) Передавая николая, сер- гея, дмитрия и льва на руки французу, бедный немец, которого дети называли дядькой, едва сдерживал слезы и умолял: «пожалуйста, любите и ласкайте их.
(6) Вы всё сделаете лаской».
(7) Особенно он обращал внимание на младшего, льва.
(8) Он говорил, что у ребенка «слишком доброе сердце, с ним ничего не сделаешь страхом, а всё можно сделать через ласку».
(9) На это француз возразил: «поверь- те, mein herr, что я сумею найти орудие, которое заставит их повиноваться».
(10) Приглашая нового гувернера, пелагея николаевна тоже настаивала, чтобы в отношении мальчиков никогда не применялось физическое насилие.
(11) И он письменно обещал, что «с помощью бога, отца сирот» обойдется без розог.
(12) По мнению толстого, тома был «в высшей степени француз»: «он был неглуп, довольно хорошо учен и добросовестно исполнял в отношении нас свою обязанность, но он имел общие всем его землякам и столь противоположные русскому характеру отличительные черты легкомысленного эгоизма, тщеславия, дерзости и невежественной самоуверенности.
(13) Всё это мне не нравилось».
(14) Между тома и лёвой начались конфликты.
(15) Один из методов наказания, которые употреблял гувернер: ставил провинившегося на колени и заставлял просить прощения.
(16) При этом, «выпрямляя грудь и делая вели- чественный жест рукой», он трагическим голосом кри- чал: «a genoux, mauvais sujet!*» из всех братьев только
лёвочка противился этому.
(17) Однажды француз все-таки силой заставил его встать на колени.
(18) Как-то у толстых был вечер, куда пригласили детей из других семей.
(19) Но француз заявил, что лёвочка не имеет права на общее веселье.
(20) Тот отвечал дерзостью. «ce’bien, — сказал он, догоняя меня, — я уже несколько раз обещал вам наказание, от которого вас хотела избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что, кроме розог, вас ничем не заставишь повиноваться, и нынче вы их вполне заслужили».
(21) Подавляя сопротивление мальчика, он отвел его в чулан и запер.
(22) И вот эти часы, что лев провел в заключении, в ожидании позорного наказания, он запомнил на всю жизнь.
(23) До розог не дошло, но память осталась.
«...я испытал ужасное чувство негодования, возмущения и отвращения не только к thomas, но и к тому насилию, которое он хотел употребить надо мной, — вспоминал толстой.
(24) — едва ли этот случай не был причиною того ужаса и отвращения перед всякого рода насилием, которое испытываю всю свою жизнь».
(25) Находясь в чулане, мальчик воображал, как он сам накажет гувернера. «и st.-j?r?me упадет на колени, будет плакать и просить прощения».
(26) Но это было слабое уте- шение, как он впоследствии стал понимать.
(27) Оно не из- бавляло от ужаса и отвращения перед насилием, всяким насилием.
(28) То же самое он испытывал, когда его пеленали. «им кажется, что это нужно (т. е. чтоб я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно».
(29) И когда режут козленка, и когда бьют солдата или крепостного, и когда запирают ребенка в чулан, все взрослые думают, что «это нужно».
(30) А толстой с первых же проблесков сознания не думает, но твердо знает, что это «не нужно».