(1)В 1837 году, когда Лёвочке было девять лет, в доме появился новый гувернер по имени Проспер Шарль Антуан Тома. (2)Он приехал в Россию через Кронштадт летом 1835 года, зарегистрировался под именем Проспер Антонович, быстро научился говорить по-русски и успел послужить секретарем черниговского, полтавского и харьковского губернатора князя Василия Васильевича Левашова, будущего председателя государственного совета. (3)Затем он поступил старшим гувернёром в дом знакомых Толстых, Милютиных, а оттуда его переманила бабушка Пелагея Николаевна — мать рано умершего отца братьев и сестры Толстых.
(4)Одновременно от дома отказали доброму, пьющему немцу Фёдору Ивановичу Рёсселю (в «Детстве» назван Карлом Иванычем Мейером). (5)Передавая Николая, Сергея, Дмитрия и льва на руки французу, бедный немец, которого дети называли дядькой, едва сдерживал слёзы и умолял: «Пожалуйста, любите и ласкайте их. (6)Вы всё сделаете лаской». (7)Особенно он обращал внимание на младшего, Льва. (8)Он говорил, что у ребёнка «слишком доброе сердце, с ним ничего не сделаешь страхом, а всё можно сделать через ласку». (9)На это француз возразил: «Поверьте, mein herr, что я сумею найти орудие, которое заставит их повиноваться».
(10)Приглашая нового гувернера, пелагея николаевна тоже настаивала, чтобы в отношении мальчиков никогда не применялось физическое насилие. (11)И он письменно обещал, что «с помощью бога, отца сирот» обойдется без розог.
(12)По мнению Толстого, Тома был «в высшей степени француз»: «Он был неглуп, довольно хорошо учен и добросовестно исполнял в отношении нас свою обязанность, но он имел общие всем его землякам и столь противоположные русскому характеру отличительные черты легкомысленного эгоизма, тщеславия, дерзости и невежественной самоуверенности. (13)Всё это мне не нравилось».
(14)Между Тома и Лёвой начались конфликты. (15)Один из методов наказания, которые употреблял гувернёр: ставил провинившегося на колени и заставлял просить прощения. (16)При этом, «выпрямляя грудь и делая величественный жест рукой», он трагическим голосом кричал: «A genoux, mauvais sujet!», из всех братьев только Лёвочка противился этому. (17)Однажды француз всё-таки силой заставил его встать на колени.
(18)Как-то у Толстых был вечер, куда пригласили детей из других семей. (19)Но француз заявил, что Лёвочка не имеет права на общее веселье. (20)Тот отвечал дерзостью. (21)«Ce’bien, — сказал он, догоняя меня, — я уже несколько раз обещал вам наказание, от которого вас хотела избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что, кроме розог, вас ничем не заставишь повиноваться, и нынче вы их вполне заслужили». (22)Подавляя сопротивление мальчика, он отвёл его в чулан и запер. (23)И вот эти часы, что Лев провёл в заключении, в ожидании позорного наказания, он запомнил на всю жизнь. (24)До розог не дошло, но память осталась.
(25)«...Я испытал ужасное чувство негодования, возмущения и отвращения не только к Thomas, но и к тому насилию, которое он хотел употребить надо мной, — вспоминал Толстой. (26)Едва ли этот случай не был причиною того ужаса и отвращения перед всякого рода насилием, которое испытываю всю свою жизнь».
(27)Находясь в чулане, мальчик воображал, как он сам накажет гувернёра. (28)«И упадет на колени, будет плакать и просить прощения». (29)Но это было слабое утешение, как он впоследствии стал понимать. (30)Оно не избавляло от ужаса и отвращения перед насилием, всяким насилием.
(31)То же самое он испытывал, когда его пеленали. (32)«Им кажется, что это нужно (т. е. чтоб я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно». (33)И когда режут козлёнка, и когда бьют солдата или крепостного, и когда запирают ребёнка в чулан, все взрослые думают, что «это нужно». (34)А толстой с первых же проблесков сознания не думает, но твёрдо знает, что это «не нужно».
(П. Басинский)