В предложенном тексте Павел Басинский поднимает проблему влияния насилия и унижения на формирование личности ребёнка, а также вопрос о том, оправданы ли такие методы воспитания. Авторская позиция выражена через воспоминания Льва Николаевича Толстого: любое насилие, даже если взрослые считают его необходимым, вызывает у ребёнка глубокое отвращение и страх, оставляя след на всю жизнь. Писатель убеждён, что с детьми можно и нужно обращаться без жестокости, только через ласку и понимание.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Павел Басинский рассказывает о гувернёре Проспере Антуане Тома, который, вопреки обещанию бабушки Пелагеи Николаевны не применять физическое наказание, запер непокорного Лёвочку в чулан, угрожая розгами. Сам Толстой вспоминал об этом так: «Я испытал ужасное чувство негодования, возмущения и отвращения не только к Thomas, но и к тому насилию, которое он хотел употребить надо мной». Этот пример свидетельствует о том, что даже ожидание насилия способно травмировать детскую душу, вызывая не просто обиду, а стойкое неприятие самой идеи принуждения.
Второй пример-иллюстрацию автор находит в ранних, почти младенческих ощущениях Толстого, когда его пеленали. Писатель приводит размышления ребёнка: «Им кажется, что это нужно (т. е. чтоб я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно». Далее, по тексту, Басинский расширяет этот ряд: «И когда режут козлёнка, и когда бьют солдата или крепостного, и когда запирают ребёнка в чулан, все взрослые думают, что “это нужно”. А Толстой с первых же проблесков сознания не думает, но твёрдо знает, что это “не нужно”». Этот пример-иллюстрация говорит о том, что отвращение к насилию является для Толстого врождённым нравственным чувством, которое взрослые своим поведением пытаются заглушить, но безуспешно.
Смысловая связь между приведёнными примерами — детализация и обобщение. В первом случае мы видим конкретный, яркий эпизод из детства, который стал причиной «ужаса и отвращения перед всякого рода насилием» на всю жизнь. Во втором — автор показывает, что это не единичная реакция, а целая система мироощущения: Толстой с самого раннего возраста чувствовал неестественность и порочность любых форм подавления, будь то физическая связь пелёнок или угроза розог. Именно благодаря этой детализации и последующему обобщению формируется правильное представление о том, что насилие — не метод воспитания, а то, что оставляет на ребёнке неизгладимый и болезненный след.
Я согласен с позицией автора. Действительно, унижение и страх не могут воспитать в человеке добрые качества, они лишь порождают ответную агрессию или глубокую душевную травму. Например, в романе Фёдора Достоевского «Преступление и наказание» Родион Раскольников также пытается оправдать насилие «нуждой» и «высшей целью», но в итоге его теория терпит крах, а сам он испытывает муки совести, которые едва не уничтожают его как личность.
Итак, на примере судьбы великого писателя мы убеждаемся, что даже самые благие намерения («воспитать», «научить порядку») не оправдывают жестокости. Настоящее воспитание, как верно заметил старый немец Фёдор Иванович, «всё сделает лаской».
(4)Одновременно от дома отказали доброму, пьющему немцу Фёдору Ивановичу Рёсселю (в «Детстве» назван Карлом Иванычем Мейером). (5)Передавая Николая, Сергея, Дмитрия и льва на руки французу, бедный немец, которого дети называли дядькой, едва сдерживал слёзы и умолял: «Пожалуйста, любите и ласкайте их. (6)Вы всё сделаете лаской». (7)Особенно он обращал внимание на младшего, Льва. (8)Он говорил, что у ребёнка «слишком доброе сердце, с ним ничего не сделаешь страхом, а всё можно сделать через ласку». (9)На это француз возразил: «Поверьте, mein herr, что я сумею найти орудие, которое заставит их повиноваться».
(10)Приглашая нового гувернера, пелагея николаевна тоже настаивала, чтобы в отношении мальчиков никогда не применялось физическое насилие. (11)И он письменно обещал, что «с помощью бога, отца сирот» обойдется без розог.
(12)По мнению Толстого, Тома был «в высшей степени француз»: «Он был неглуп, довольно хорошо учен и добросовестно исполнял в отношении нас свою обязанность, но он имел общие всем его землякам и столь противоположные русскому характеру отличительные черты легкомысленного эгоизма, тщеславия, дерзости и невежественной самоуверенности. (13)Всё это мне не нравилось».
(14)Между Тома и Лёвой начались конфликты. (15)Один из методов наказания, которые употреблял гувернёр: ставил провинившегося на колени и заставлял просить прощения. (16)При этом, «выпрямляя грудь и делая величественный жест рукой», он трагическим голосом кричал: «A genoux, mauvais sujet!», из всех братьев только Лёвочка противился этому. (17)Однажды француз всё-таки силой заставил его встать на колени.
(18)Как-то у Толстых был вечер, куда пригласили детей из других семей. (19)Но француз заявил, что Лёвочка не имеет права на общее веселье. (20)Тот отвечал дерзостью. (21)«Ce’bien, — сказал он, догоняя меня, — я уже несколько раз обещал вам наказание, от которого вас хотела избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что, кроме розог, вас ничем не заставишь повиноваться, и нынче вы их вполне заслужили». (22)Подавляя сопротивление мальчика, он отвёл его в чулан и запер. (23)И вот эти часы, что Лев провёл в заключении, в ожидании позорного наказания, он запомнил на всю жизнь. (24)До розог не дошло, но память осталась.
(25)«...Я испытал ужасное чувство негодования, возмущения и отвращения не только к Thomas, но и к тому насилию, которое он хотел употребить надо мной, — вспоминал Толстой. (26)Едва ли этот случай не был причиною того ужаса и отвращения перед всякого рода насилием, которое испытываю всю свою жизнь».
(27)Находясь в чулане, мальчик воображал, как он сам накажет гувернёра. (28)«И упадет на колени, будет плакать и просить прощения». (29)Но это было слабое утешение, как он впоследствии стал понимать. (30)Оно не избавляло от ужаса и отвращения перед насилием, всяким насилием.
(31)То же самое он испытывал, когда его пеленали. (32)«Им кажется, что это нужно (т. е. чтоб я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно». (33)И когда режут козлёнка, и когда бьют солдата или крепостного, и когда запирают ребёнка в чулан, все взрослые думают, что «это нужно». (34)А толстой с первых же проблесков сознания не думает, но твёрдо знает, что это «не нужно».
(П. Басинский)