(1)Я шёл лесом. (2)Каким-то во мне ещё не отжившим ощущением природы я уловил неслышное движение, заметил искрой светящийся в воздухе и носимый воздухом березовый листок.
(З)Медленно, неохотно и в то же время торжественно падал он, цепляясь за ветви, за изветренную кору, за отломанные сучки, братски приникая ко встречным листьям, и чудилось: дрожью охвачена тайга, которой касался падающий лист, и голосами всех живых деревьев она шептала: (4)«Прощай! (5)Прощай!.. (6)Скоро и мы... (7)Скоро и мы... скоро... скоро...».
(8)Чем ниже опускался лист, было ему падать все тягостней и тягостней: встреча с большой, почти уже охладевшей землею страшила его, и потому миг падения листа все растягивался, время как бы замедлилось на размытом далью обрыве, удерживало себя, но могильная темь земли, на которую предстояло лечь листу, погаснуть, истлеть и самому стать землею, неумолимо втягивала его желтое свечение.
(9)Я подставил руку. (10)Словно учуяв тепло, лист зареял надо мной и недоверчивой бабочкой опустился на ладонь. (И)Растопорщенный зубцами, взъерошенный стерженьком, холодящий кожу почти невесомой плотью, лист всё ещё боролся за себя, освежая воздух едва уловимой горечью, последней каплей сока, растворенной в его недрах.
(12)Скорбь уходящего лета напомнит нам о наших незаметно улетающих днях; что-то древнее, неотступное стронется в нас, замедлится ход крови, чуть охладится, успокоится сердце, и все вокруг обретет иной смысл и цвет.
(13)Ах, если бы хоть на минуту встать, задуматься, послушать себя, душу свою, древнюю, девственную тишину, проникнуться светлой грустью бледного листа — предвестника осени, еще одной осени, еще одного, кем-то означенного круга жизни, который совершаем мы вместе с нашей землею, с этими горами, лесами, и когда-то закончим свой век падением, скорей всего не медленным, не торжественным, а мимоходным, обидно простым, обыденным — на бегу вытряхнет из себя толпа еще одного спутника и умчится дальше, даже не заметив утраты.
(14)Притихла земля. (15)Притихли леса и горы. (16)Воссияло всей глубиной небо, чтоб отражение листа в нем было нескончаемо, чтоб отпечатался его лик в беспредельности мироздания, чтоб сама земля, приняв форму листа, похожего на слабое человеческое сердце, легко и празднично кружилась среди звезд, планет и там продолжилась в стремительном движении неведомых нам миров.
(17)Осторожно прижав выветренный лист к губам, я пошел в глубь леса. (18)Мне было грустно, очень грустно, хотелось улететь куда-то. (19)Показалось даже, что у меня за спиной крылья и я хочу взмахнуть ими, подняться над землею. (20)Да пересохли, сломались и отмерли мои крылья. (21)Никогда не улететь мне. (22)Остается лишь крикнуть что-то, душу рвущее, древнее, без слов, без смысла, одним нутром, одним лишь горлом, неизвестно кому, неизвестно куда, жалуясь на еще один, улетевший беззвучным бледным листком год жизни. (23)Сколько их ещё осталось? (24)Сколько еще предстоит томиться непонятной человеческой тоской и содрогаться от внезапности мысли о тайне нашей жизни? (25)Страшась этой тайны, мы все упорней стремимся ее отгадать и улететь, непременно улететь куда-то.
(26)Быть может, туда, откуда опали живым листом, в пути обретшим форму человеческого сердца, чтобы зеленью устелить планету, объятую пламенем, сделать её живодышащей, цветущей или дожечь в слепом, безумном огне и развеять пепел в немой бесконечности?
(27)Кто скажет нам об этом? (28)Кто утешит и успокоит нас, мятущихся, тревожных, слитно со всей человеческой тайгой шумящих под мирскими ветрами и в назначенный час, по велению того, что зовется судьбою, одиноко и тихо опадающих на землю?
(В. Астафьев)