(1) Нас увозили из Ленинграда через Ладожское озеро, когда машины уже не ехали по льду, а плыли по воде.
(2) Приближалась весна, и лёд на озере быстро таял. (З)Машины плывут по воде — дороги не видно, а что-то вроде реки, по которой не то едут, не то плывут машины.
(4) Я сижу, прижавшись к маме, на каких-то мягких узлах.
(5) Мы едем в машине с открытым кузовом у заднего борта.
(6) Холодно, сыро, ветрено.
(7) Нет сил даже плакать, наверное, всем страшно.
(8) Лёд уже тонкий и в любую минуту может провалиться под тяжёлой машиной.
(9) А в небе в любую минуту могут появиться немецкие самолёты и начать бомбить дорогу и лёд.
(10) Страх сковывает и без того беспомощное тело.
(11) Помню, что от этого жуткого страха хотелось вскочить и убежать всё равно куда, только бы не сидеть в этой безвыходной обречённости.
(12) Люди в машине ведут себя по-разному, и это бросается в глаза.
(13) 3а свою короткую детскую жизнь я видела и перечувствовала тогда уже так много, что перестала быть ребёнком и стала малолетнею старухой...
(14) Иногда мысли проваливаются словно в пропасть.
(15) Я то ли засыпаю, то ли теряю сознание.
(16) Потом сознание возвращается, и снова мысли идут по кругу: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!»
(17) Так невыносимо хочется есть.
(18) Сколько мы так страшно ехали, не знаю — казалось, бесконечно.
(19) Когда меня сняли с машины и попытались поставить на ноги, это не получилось.
(20) Ноги, видимо, затекли, коленки подкашивались, и я валилась на снег.
(21) На руках меня отнесли в какое-то помещение.
(22) Там было тепло.
(23) Но хотелось только одного — есть, есть и есть, потому что сытость не наступала.
(24) И сытость не наступит ещё очень и очень долго.
(25) Всё же чувство забытого тепла навалилось на меня, и я спала, спала, спала...
(26) Конечно, теперь, когда мне уже 16 лет и я пишу эти строки, я могу всё это осознать и найти нужные слова, чтобы выразить то своё состояние.
(27) А тогда...
(28) Моя детская Память хранит на своих полках очень многое, что невозможно забыть, невозможно не помнить.
(29) Но не всё это будет востребовано жизнью, и потускнеют воспоминания и восприятия прошлого.
(З0)Но всё будет лежать до востребования и когда-нибудь пригодится.
(31) Главное, какие ценности востребуются в моей взрослой жизни.
(32) И пока помню, пока болею блокадой и военной памятью, сделаю эти наброски о страшном периоде моей маленькой жизни большой Страны, наброски о гибельной голодной жизни в моём Ленинграде, о страшной дороге по Ладожскому озеру, о том, что было после того, как нас посадили в поезд и мы с мамой поехали сначала в Горький, а потом навстречу Сталинградской битве... (ЗЗ)Наброски о том, как калечили людей нравственно и психически голод и война...
(34) Зачем я всё это пишу через пять лет после Победы?
(35) Пишу для себя, для Памяти, пока ещё помню мелочи и детали событий.
(36) Пишу, чтобы выплеснуть на бумагу мою непроходящую боль от того, что нас, несмышлёнышей, бросили под откосом, раненых и больных, взрослые люди, когда нас отправляли обратно в Ленинград после кошмара Демянска и Лычкова, что в одиночестве пришлось осиливать мучительный голод зимы 1941 — 1942 гг., потому что мама была на казарменном положении, что в моей маленькой жизни был Сталинград и госпиталь с огромными человеческими страданиями.
(37) У меня много причин, и может быть, когда я поделюсь своей болью с бумагой, мне станет легче.
(38) А ещё и потому, что, когда у нас собираются сослуживцы отца и вспоминают войну, мне так хочется выкрикнуть:
(39) «А знаете ли вы, что выпало на долю ваших семей, ваших детей в Ленинграде?
(40) В Сталинграде?
(41) В других местах, где шла война, где были бои?»
(42) Но с нашей Памятью не считаются.
(43) Вот и пусть эта моя горькая Память тихонечко лежит среди моих книг и тетрадей.
(44) Пусть лежит, и может быть, кто-нибудь когда-нибудь найдёт в выброшенном хламе эту тетрадь и узнает, как мы жили и выжили в войну, и пусть это будет неравнодушный человек.
(45) Мои беды и страдания — это мои, до которых никому нет дела.
(46) У кого-то, может, было куда хуже.
(47) Да и наверняка хуже, иначе люди бы не умирали.
(48) Но и мне с лихвой хватило этого и хватит на всю оставшуюся жизнь.
(49) Забудутся какие-то мелочи, но тот страх голода, бомбёжек, обстрелов, страдания раненых в госпитале, смерть Даниловны и её помощь и тёти Ксении не забудутся никогда.
По Пожедаевой Л.