Кому нужна сегодня старую церковь в деревне? Этот вопрос, на первый взгляд, кажется риторическим: здание пустует, не несёт практической пользы, приходит в запустение. Однако именно эту, на первый взгляд простую житейскую ситуацию, описанную в тексте Василия Шукшина, можно рассматривать как глубокий нравственный конфликт. Проблема варварского отношения к историческому и культурному наследию, к памяти предков, которая воплощена в таких, казалось бы, обыденных вещах, как сельская церковь, является центральной в предложенном отрывке.
Позиция автора очевидна: Шукшин осуждает циничный и потребительский подход к прошлому, за которым стоит лишь сиюминутная выгода. Писатель убеждён, что нельзя безнаказанно разрушать то, что является не просто строением, а духовным центром, «оживлявшим деревню» и «собиравшим её вокруг себя». Эта утрата невосполнима, и она обедняет не только ландшафт, но и души людей. Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста.
Шукшин противопоставляет два мира: мир практичной, но бездушной выгоды и мир живой памяти и народной совести. В начале рассказа бригадир Шурыгин смотрит на церковь исключительно как на источник материала. Он говорит председателю: «Там кирпич добрый, я бы его на свинарник пустил, чем с завода-то возить». Этот пример-иллюстрация показывает, что для героя храм — не святыня, не память, а просто «стройматериал». Его корыстный расчёт и желание сэкономить затмевают всё остальное. Этот пример свидетельствует о том, что прагматизм, лишённый нравственной основы, способен породить чудовищное равнодушие к прошлому.
Во втором эпизоде мы видим совершенно другую реакцию — реакцию народа и учителя. Когда тракторы готовы свалить церковь, люди «стали ахать и охать, стали жалеть церковь». А учитель, «молодой ещё человек», бросается под стены и кричит: «Не смей трогать церковь! Это народное дело!», «Варвар!». Этим поступком автор подчеркивает, что для большинства жителей, «крещённых в ней» и помнящих, как в ней «отпевали усопших дедов и прадедов», храм — это не кирпичи, а часть их собственной истории, их души.
Смысловая связь между этими примерами — противопоставление. В первом случае мы видим бездушное хозяйствование, нацеленное на сиюминутную материальную выгоду. Во втором — голос совести, который звучит даже через страх перед неистовым бригадиром. Именно благодаря этому противопоставлению формируется правильное представление о том, что цена прогресса не должна измеряться в уничтожении культурных и духовных скреп. Бездушный прагматизм сталкивается с живой нравственной потребностью сохранить намять.
Я согласен с позицией автора. Действительно, нельзя оправдывать «хозяйскую необходимость» уничтожением того, что является частью истории народа. Это не просто здание, а символ связи поколений. Например, трагическая судьба многих храмов и памятников архитектуры в двадцатые-тридцатые годы прошлого века, которые были варварски разрушены под предлогом борьбы с «религиозным опиумом», до сих пор отзывается болью в сердцах людей. Мы потеряли не просто уникальные произведения искусства, мы лишили себя части собственной истории, памяти.
Итак, варварское отношение к памятникам прошлого, продиктованное лишь сиюминутной выгодой или идеологическими соображениями, является нравственным преступлением перед предками и потомками. Разрушая храм, мы разрушаем нечто большее — душу народа, его способность помнить и чтить свои корни. Никакая экономия на кирпиче не стоит той духовной пустоты, которая остаётся после падения колокольни.
(5)Бригадир Шурыгин Николай Сергеевич постоял перед ней, подумал… (6)Подошел к стене, поколупал кирпичи подвернувшимся ломиком, закурил и пошел домой. (7)Встретившись через два дня с председателем колхоза, Шурыгин сказал:
(8)— Церква-то освободилась теперь…
(9)— Ну.
(10)— Чего с ней делать-то?
(11)— Закрой, да пусть стоит. (12)А что?
(13)— Там кирпич добрый, я бы его на свинарник пустил, чем с завода-то возить.
(14)— Это её разбирать — надо пятерым полмесяца возиться. (15)Там не кладка, а литье. (15)Черт их знает, как они так клали!
(16)— Я её свалю.
(17)— Попробуй.
(18)В воскресенье Шурыгин стал пробовать. (19)Подогнал три могучих трактора… (20)На разной высоте обвели церковку тремя толстыми тросами, под тросы — на углах и посреди стены — девять бревен…
(21)Сперва Шурыгин распоряжался этим делом, как всяким делом, — крикливо, с матерщиной. (22)Но когда стал сбегаться народ, когда кругом стали ахать и охать, стали жалеть церковь, Шурыгин вдруг почувствовал себя важным деятелем с неограниченными полномочиями. (23)Перестал материться и не смотрел на людей — вроде и не слышал их и не видел.
(24)— Николай, да тебе велели али как? — спрашивали. (25)— Не сам ли уж надумал?
(26)— Мешала она тебе?!
(27)Подвыпивший кладовщик, Михаиле Беляков, полез под тросами к Шурыгину.
(28)— Колька, ты зачем это?
(29)Шурыгин всерьез затрясся, побелел:
(30)— Вон отсудова, пьяная харя!
(31)Михаиле удивился и попятился от бригадира. (32)И вокруг все удивились и примолкли. (33)Шурыгин сам выпивать горазд и никогда не обзывался «пьяной харей», что с ним?
(34)А между тем бревна закрепили, тросы подровняли… (35)Сейчас взревут тракторы, и произойдет нечто небывалое в деревне — упадет церковь. (36)Люди постарше все крещены в ней, в ней отпевали усопших дедов и прадедов, как небо привыкли видеть каждый день, так и её…
(37)Опять стали раздаваться голоса:
(38)— Николай, кто велел-то?
(39)— Да сам он!.. (40)Вишь, морду воротит, черт.
(41)— Шурыгин, прекрати своевольничать!
(42)Шурыгин — ноль внимания. (43)И всё то же сосредоточенное выражение на лице, та же неподкупная строгость во взгляде. (44)Подтолкнули из рядов жену Шурыгина, Кланьку… (45)Кланька несмело — видела: что-то непонятное творится с мужем — подошла.
(46)— Коль, зачем свалить-то хочешь?
(47)— Вон отсудова! — велел и ей Шурыгин. (48)— И не лезь!
(49)Подошли к трактористам, чтобы хоть оттянуть время — побежали звонить в район и домой к учителю. (50)Но трактористам Шурыгин посулил по бутылке на брата и наряд «на исполнение работ».
(51)Прибежал учитель, молодой ещё человек, уважаемый в деревне.
(52)— Немедленно прекратите! (53)Чьё это распоряжение? (54)Это семнадцатый век!..
(55)— Не суйтесь не в своё дело, — сказал Шурыгин.
(56)— Это мое дело! (57)Это народное дело!.. (58)— Учитель волновался, поэтому не мог найти сильные, убедительные слова, только покраснел и кричал:
(59)— Вы не имеете права! (60)Варвар! (61)Я буду писать!..
(62)Шурыгин махнул трактористам... (63)Моторы взревели. (64)Тросы стали натягиваться. (65)Толпа негромко, с ужасом вздохнула. (66)Учитель вдруг сорвался с места, забежал с той стороны церкви, куда она должна была упасть, стал под стеной.
(67)— Ответишь за убийство! (68)Идиот...
(69)Тракторы остановились.
(70)— Уйди-и! — заревел Шурыгин. (71)И на шее у него вспухли толстые жилы.
(72)— Не смей трогать церковь! (73)Не смей!
(74)Шурыгин подбежал к учителю, схватил его в беремя и понес прочь от церкви. (75)Щуплый учитель вырывался как мог, но руки у Шурыгина крепкие.
(76)— Давай! — крикнул он трактористам,
(77)— Становитесь все под стену! -- кричал учитель всем. (78)— Становитесь!.. (79)Они не посмеют! (80)Я поеду в область, ему запретят!..
(81)— Становитесь под стену! (82)Становитесь все!..
(83)Но все не двигались с места. (84)Всех парализовало неистовство Шурыгина. (85)Все молчали. (86)Ждали…
(87)Тросы натянулись, заскрипели, затрещали, зазвенели… (88)Хрустнуло одно бревно, трос, врезавшись в угол, запел балалаечной струной. (89)Странно, что все это было хорошо слышно — ревели же три трактора, напрягая свои железные силы. (90)Дрогнул верх церкви… (91)Стена, противоположная той, на какую сваливали, вдруг разодралась по всей ширине… (92)Страшная, черная в глубине, рваная щель на белой стене пошла раскрываться. (93)Верх церкви с маковкой поклонился, поклонился и ухнул вниз…
(По В. Шукшину)