С раннего детства человек впитывает те ценности, которые царят в его семье. Именно от родителей и близких зависит, станет ли для него труд удовольствием, а книга — настоящей ценностью, или же он привыкнет к пустому времяпрепровождению. Над этим размышляет и Борис Львович Васильев в предложенном тексте, поднимая проблему влияния семейного уклада на формирование отношения к труду и литературе. Позиция автора ясна: именно в семье, где господствует рациональный аскетизм и уважение к каждому занятию, где книги являются единственным «излишеством», воспитывается истинное, благоговейное отношение к человеческому труду и слову.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Васильев с поразительной ясностью вспоминает вечера своего детства, когда вся большая семья была занята делом: «Отец сапожничает, столярничает или слесарничает, восстанавливая и латая», «мать и тетка тоже латают, штопают или перешивают», «бабушка, как правило, тихо поскрипывает ручной мельницей». Сам рассказчик, будучи ребёнком, играет тут же, стараясь не шуметь. Этот пример-иллюстрация показывает, что в семье не существовало понятия «отдых» как абсолютного безделья. Для всех этих людей, включая детей, любое занятие — будь то чтение вслух или починка вещей — воспринималось как серьёзный, исстари уважаемый труд. Автор подчёркивает, что он и его близкие «ещё не представляют, что литературу можно воспринимать глазея, зевая, закусывая», для них слово остаётся святыней. Этот пример свидетельствует о том, что атмосфера постоянного созидательного труда формирует у человека уважение к любому делу, а не только к праздному потреблению.
Кроме того, автор акцентирует внимание на эпизоде, связанном с переездами и укладкой книг. Он пишет: «Мне, например, полагалось укладывать книги. Возникла эта особая ответственность, когда я был ростом с ящик». Примечательно, что родители доверяли эту работу ребёнку, не проверяя его, поскольку считали, что «недоверие унижает человеческую личность». Васильев признаётся: «Я физически, до пота и ломоты в неокрепших мускулах ощущал эту великую ценность. Я по детскому, первому, а следовательно, и самому прочному опыту узнал, сколь весом человеческий труд, завещанный людям на века». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что, становясь на колени перед книгами для того, чтобы их упаковать, мальчик бессознательно становился на колени перед гениями литературы. Здесь формируется не просто навык, а глубокое внутреннее благоговение.
Смысловая связь между приведёнными примерами — дополнение. Первый пример рисует общую картину повседневного трудолюбия и уважения к слову, которое царило в семье. Второй же конкретизирует, как это общее отношение воплотилось в личном опыте автора, став основой его мировоззрения. Именно благодаря такому единству быта и воспитания формируется правильное представление о непреходящей ценности труда и литературы.
Я полностью согласен с позицией Бориса Васильева. Действительно, семья закладывает фундаментальные принципы отношения к жизни. Известно, что в семье великого русского писателя Александра Сергеевича Пушкина также царил культ книги: его дядя и родители были страстными библиофилами, и будущий поэт с детства проводил много времени в отцовской библиотеке, что во многом определило его путь в литературе. Этот пример из истории дополнительно подтверждает мысль автора.
Итак, текст Васильева заставляет задуматься о том, насколько важны те негласные правила, которые существуют в семье. Воспитывая в детях уважение к труду и книге, мы не только передаём им культурные ценности, но и формируем личность, способную на глубокое понимание мира и создание чего-то вечного. Решающую роль здесь играет не количество вещей или удобств, а искреннее отношение старших к тому, что действительно важно.
(5)Так вот, о вечерах. (6)Осенних или зимних, с бесконечными сумерками и желтым кругом керосиновой лампы. (7)Отец сапожничает, столярничает или слесарничает, восстанавливая и латая. (8)Мать и тетка тоже латают, штопают или перешивают. (9)Бабушка, как правило, тихо поскрипывает ручной мельницей, размалывая льняной или конопляный жмых, который добавляют в кулеш, оладьи или лепёшки, потому что хлеба не хватает. (10)Сёстры — Галя и Оля — попеременно читают вслух. (11)А я играю тут же, стараясь не шуметь. (12)Это обычный вечерний отдых. (13)И никто из нас и не подозревает, что можно развалиться в кресле, вытянув ноги, и, ничем не утруждая ни единую клеточку собственного мозга, часами глядеть в полированный ящик на чужую жизнь, будто в замочную скважину. (14)Для всех нас искусство — не только в процессе производства, но и в процессе потребления — серьёзный, исстари особо уважаемый труд. (15)И мы ещё не представляем, что литературу можно воспринимать глазея, зевая, закусывая, выпивая, болтая с соседкой. (16)Мы ещё с благоговением воспринимаем СЛОВО. (17)Для нас еще не существует понятия «отдых» в смысле абсолютного безделья. (18)И человек, который не трудится, заведомо воспринимается с отрицательным знаком, если он здоров и психически полноценен.
(19)В «Толковом словаре» Даля нет существительного «отдых», есть лишь глагол «отдыхать». (20)И это понятно: для народа, тяжким трудом взыскующего хлеб свой, отдых был чем-то промежуточным, сугубо второстепенным и несущественным. (21)Отдых для русского человека — равно крестьянина или интеллигента — всегда выражался в смене деятельности в полном соответствии с научным его пониманием.
(22)Я вырос в семье, где господствовал рациональный аскетизм: посуда — это то, из чего едят и пьют, мебель — на чем сидят или спят, одежда — для тепла, а дом — чтобы в нём жить, и ни для чего более. (23)Любимым присловьем моего отца было: «Не то важно, из чего пьёшь, а то — с кем пьёшь». (24)Из этого вовсе не следует, что отец «закладывал за воротник»: он не чурался рюмочки, но до войны — только по праздникам, а после оной — ещё и по воскресеньям. (25)Он был беспредельно жизнелюбив и столь же беспредельно гостеприимен, но глагол «пить» подразумевал для него существительное «чай». (26)Хорошо, если с мамиными пирогами, но пироги случались не часто.
(27)Принцип рационального аскетизма предполагает наличие необходимого и отсутствие того, без чего спокойно можно обойтись. (28)Правда, одно «излишество» у нас все же было: книги. (29)Отца часто переводили с места на место, и мы привыкли собираться. (30)Все переезды, как правило, совершались внезапно, громом среди ясного неба. (31)Отец приходил со службы, как обычно, и не с порога, не вдруг, а, сняв сапоги, ремни и оружие, умывшись и сев за стол, припоминал, точно мимоходом: «Да, меня переводят. (32)Выезжаем послезавтра».
(33)И начинались сборы, лишённые лихорадочной суматохи, потому что каждый знал, что делать. (34)Мне, например, полагалось укладывать книги. (35)Возникла эта особая ответственность, когда я был ростом с ящик, но и тогда никто не проверял моей работы: родители старомодно считали, что недоверие унижает человеческую личность.
(36)Это-то я теперь понял, что они так считали, а тогда, кряхтя и сопя — фолианты встречались! — осторожно снимал книги с полок, волок их к ящикам и старательно укладывал ряд за рядом. (37)И дело даже не в том, что мне доверяли упаковывать единственную ценность не только нашей семьи, но и вообще всего человечества, как я тогда сообразил, — дело в том, что я физически, до пота и ломоты в неокрепших мускулах ощущал эту великую ценность. (38)Я по детскому, первому, а следовательно, и самому прочному опыту узнал, сколь весом человеческий труд, завещанный людям на века. (39)И, становясь перед книгами на колени — иначе ведь не упакуешь, — я ещё бессознательно, ещё не понимая, но уже чувствуя, становился на колени перед светлыми гениями всех времен и народов.
(40)...Кажется, я так и остался стоять на коленях перед Литературой.
(По Б. Л. Васильеву*)
*Борис Львович Васильев (1924-2013) – советский и российский писатель, прозаик, публицист, общественный деятель, автор произведений «А зори здесь тихие», «Завтра была война», «В списках не значился» и др.