В рассказе Антона Павловича Чехова перед нами предстаёт ситуация, в которой больной человек сталкивается с поразительным безразличием со стороны того, кто по долгу службы должен оказывать помощь. Проблема равнодушия, чёрствости и показной важности, за которой скрывается полное пренебрежение к чужой боли, — вот что ставит автор в центре повествования. Позиция Чехова выражена не прямо, но через художественные детали и противопоставление: писатель с горечью показывает, насколько трагичным может быть столкновение живого человеческого страдания с холодным, механическим миром формальных процедур и самолюбования.
Чтобы обосновать точку зрения автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Чехов описывает провизора с нарочитой тщательностью: «высокий господин с солидно закинутой назад головой, строгим лицом и с выхоленными бакенами — по всем видимостям, провизор». Автор подчёркивает, что «всё на этом человеке было старательно выутюжено, вычищено и словно вылизано, хоть под венец ступай». Провизор читает газету, не глядя на посетителя, продиктовав рецепт «тем же глухим, мерным голосом», а на просьбу больного ускорить приготовление лекарства «не ответил». Этот пример свидетельствует о том, что для провизора важны лишь внешняя респектабельность и соблюдение ритуала, а не человек, который стоит перед ним. Его поведение лишено малейшего намёка на сочувствие — он словно автомат, выполняющий стандартную операцию.
Второй пример-иллюстрация раскрывает состояние Свойкина, который находится во власти тяжёлой болезни: «Свойкин был болен. Во рту у него горело, в ногах и руках стояли тянущие боли, в отяжелевшей голове бродили туманные образы». Больной пытается заговорить с провизором, делится своими опасениями: «Должно быть, у меня горячка начинается, — сказал он. — Доктор оказал, что ещё трудно решить, какая у меня болезнь, но уж больно я ослаб...» Однако в ответ — лишь ледяное молчание: «Провизор стоял неподвижно и, закинув назад голову, читал. На обращение к нему Свойкина он не ответил ни словом, ни движением, словно не слышал...» Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что физические муки героя усугубляются нравственным унижением: его просто игнорируют, как пустое место.
Смысловая связь между этими примерами — противопоставление. В первом случае мы видим внешне безупречного, но внутренне мёртвого провизора, поглощённого чтением газеты и собственной значительностью. Во втором — живого, страдающего человека, который отчаянно нуждается не только в лекарстве, но и в простом человеческом участии. Именно благодаря этому контрасту формируется правильное представление о том, насколько опасна и безобразна чёрствость, когда она становится нормой поведения человека, призванного помогать.
Я согласен с позицией автора. Действительно, равнодушие — это одна из самых страшных форм жестокости, она лишает человека надежды и достоинства. В жизни мы нередко сталкиваемся с ситуациями, когда форма выполняется, а человек остаётся за бортом. Например, в поликлиниках можно увидеть медсестёр и врачей, которые, не поднимая глаз, выписывают рецепты, не вникая в жалобы пациента. Такое поведение не только оскорбительно, но и опасно: оно может стоить здоровья или даже жизни.
Итак, Чехов своим коротким, но пронзительным рассказом напоминает нам о том, что за внешним лоском и служебными обязанностями нельзя забывать о главном — о милосердии и способности видеть в другом человеке такую же страдающую душу. Только тогда наше общество станет по-настоящему человечным.
(1)Был поздний вечер. (2)Домашний учитель Егор Алексеич Свойкин, чтобы не терять попусту времени, от доктора отправился прямо в аптеку. (3)"Словно к богатой содержанке идешь или к железнодорожнику, — думал он, взбираясь по аптечной лестнице, лоснящейся и устланной дорогими коврами. (4)— Ступить страшно!" (5)Войдя в аптеку, Свойкин был охвачен запахом, присущим всем аптекам в свете. (6)Наука и лекарства с годами меняются, но аптечный запах вечен, как материя. (7)Его нюхали наши деды, будут нюхать и внуки. (8)Публики, благодаря позднему часу, в аптеке не было. (9)За желтой, лоснящейся конторкой, уставленной вазочками с сигнатурами, стоял высокий господин с солидно закинутой назад головой, строгим лицом и с выхоленными бакенами — по всем видимостям, провизор. (10)Начиная с маленькой плеши на голове и кончая длинными розовыми ногтями, все на этом человеке было старательно выутюжено, вычищено и словно вылизано, хоть под венец ступай. (11)Нахмуренные глаза его глядели свысока вниз, на газету, лежавшую на конторке. (12)Он читал. (13)В стороне за проволочной решеткой сидел кассир и лениво считал мелочь. (14)По ту сторону прилавка, отделяющего латинскую кухню от толпы, в полумраке копошились две темные фигуры. (15)Свойкин подошел к конторке и подал выутюженному господину рецепт. (16)Тот, не глядя на него, взял рецепт, дочитал в газете до точки и, сделавши легкий полуоборот головы направо, пробормотал: (17)— Calomeli grana duo, sacchari albi grana quinque, numero decern! [Каломели два грана, сахару пять гран, десять порошков! (лат.)] (18)— Ja — послышался из глубины аптеки резкий металлический голос. (19)Провизор продиктовал тем же глухим, мерным голосом микстуру. (20)— Ja! (21)— послышалось из другого угла. (22)Провизор написал что-то на рецепте, нахмурился и, закинув назад голову, опустил глаза на газету. (23)— Через час будет готово, — процедил он сквозь зубы, ища глазами точку, на которой остановился. (24)— Нельзя ли поскорее? (25)— пробормотал Свойкин. (26)— Мне решительно невозможно ждать. (27)Провизор не ответил. (28)Свойкин опустился на диван и принялся ждать. (29)Кассир кончил считать мелочь, глубоко вздохнул и щелкнул ключом. (30)В глубине одна из темных фигур завозилась около мраморной ступки. (31)Другая фигура что-то болтала в синей склянке. (32)Где-то мерно и осторожно стучали часы. (33)Свойкин был болен. (34)Во рту у него горело, в ногах и руках стояли тянущие боли, в отяжелевшей голове бродили туманные образы, похожие на облака и закутанные человеческие фигуры. (35)Провизора, полки с банками, газовые рожки, этажерки он видел сквозь флер, а однообразный стук о мраморную ступку и медленное тиканье часов, казалось ему, происходили не вне, а в самой его голове... (36)Разбитость и головной туман овладевали его телом все больше и больше, так что, подождав немного и чувствуя, что его тошнит от стука мраморной ступки, он, чтоб подбодрить себя, решил заговорить с провизором... (37)— Должно быть, у меня горячка начинается, — сказал он. (38)— Доктор оказал, что еще трудно решить, какая у меня болезнь, но уж больно я ослаб... (39)Еще счастье мое, что я в столице заболел, а не дай Бог этакую напасть в деревне, где нет докторов и аптек! (40)Провизор стоял неподвижно и, закинув назад голову, читал. (41)На обращение к нему Свойкина он не ответил ни словом, ни движением, словно не слышал... (42)Кассир громко зевнул и чиркнул о панталоны спичкой... (43)Стук мраморной ступки становился все громче и звонче. (44)Видя, что его не слушают, Свойкин поднял глаза на полки с банками и принялся читать надписи... (45)Перед ним замелькали сначала всевозможные "радиксы": генциана, пимпинелла, торментилла, зедоариа и проч. (46)За радиксами замелькали тинктуры, oleum'ы, semen'ы, с названиями одно другого мудренее и допотопнее. (47)"Сколько, должно быть, здесь ненужного балласта! (48)— подумал Свойкин. (49)— Сколько рутины в этих банках, стоящих тут только по традиции, и в то же время как все это солидно и внушительно!"
(По А.П. Чехову*)
* Антон Павлович Чехов (1860–1904) — русский писатель, драматург, классик мировой литературы.