В поезде Москва – Ленинград, устроившись на верхней полке, я уже собиралась заснуть, когда в купе вошли двое пассажиров: мужчина в тёмном плаще, со шляпой на голове и с ним паренёк лет десяти. Эта зарисовка из повседневности, представленная в тексте И. Грековой, поднимает непростую проблему: как родительское воспитание, построенное на постоянных нотациях и стремлении возвысить ребенка над сверстниками, может травмировать детскую душу и склонить ко лжи? Позиция автора очевидна: навязчивое поучение, скрытое под маской культурной заботы, не приводит к формированию гармоничной личности, а лишь порождает в ребенке внутренний протест и желание скрыть свои истинные чувства.
Чтобы обосновать свою точку зрения, писательница обращается к двум ключевым эпизодам. Сначала она подробно описывает диалог отца и сына по дороге в Ленинград. Мужчина с бархатным, льющимся голосом неустанно наставляет Доната: он поправляет его произношение, требуя говорить «Конан Дойл», а не «Конан Дойль», заявляет, что его сын «должен быть не хуже их, а лучше» и «не ниже по развитию, а выше». Он укоряет мальчика за выбор книги, считая «Долину ужаса» лишь «развлекательной беллетристикой», и противопоставляет ей классиков, которых сам читал в десять лет. Этот пример-иллюстрация демонстрирует, что отец воспринимает процесс воспитания как серию монологов, а не как диалог. Он «мягко направляет», на его взгляд, но на деле — не дает сыну права на собственный вкус и выбор, подавляя его авторитетом и интеллектуальным превосходством.
Второй, не менее значимый пример раскрывает обратную, скрытую сторону этой педагогики. Когда отец уходит мыться, рассказчица становится свидетельницей странного поведения мальчика. Донат вырывает из тетради лист и, оглядываясь, начинает его исписывать. Рассказчица, будучи дальнозоркой, видит: «Красивым почерком, редким у наших школьников, он выводил, строка за строкой, одни и те же слова: «Долина ужаса. Долина ужаса. Долина ужаса...». Исписана была уже почти вся страница». Услышав шум, мальчик комкает лист и прячет его в карман. Этот эпизод — яркая иллюстрация внутреннего бунта. Лишенный возможности открыто выразить свое мнение, ребенок находит тайный способ самоутверждения. Его навязчивое повторение названия книги — это не просто механическое действие, а акт протеста, попытка сохранить свою территорию, где отец не властен.
Смысловая связь между этими примерами — причинно-следственная. Первый эпизод, описывающий назидательное поведение отца, является причиной того самого тайного протеста, который мы видим во втором примере. Именно благодаря этому противопоставлению внешнего, правильного поведения и внутреннего, скрытого бунта, читатель осознает пагубность такого подхода к воспитанию.
Я полностью согласен с позицией автора. Действительно, попытка насильно «вылепить» ребенка по своему образу, подавляя его волю бесконечными наставлениями, часто дает обратный эффект. Вместо того чтобы воспитать уважение к культуре и знаниям, такие родители, как отец Доната, развивают в детях лицемерие, скрытность и отчуждение. Вспомним, к примеру, героя повести Чингиза Айтматова «Первый учитель» — Дюйшена. Он тоже стремился «поднять» своих учеников, привить им знания, но делал это с огромной любовью и самопожертвованием, понимая их трудности. Его ученицы Алтынай и другие не чувствовали себя униженными, наоборот, он давал им крылья. Отец же Доната, обладая всеми внешними атрибутами культурного человека — прекрасным голосом, знанием английского языка, любовью к классике — не становится для сына другом, а превращается в нудного контролера.
Итак, история И. Грековой заставляет задуматься о том, что истинное воспитание — это не создание идеальной модели ребенка по заданным лекалам, а чуткое понимание его внутреннего мира. Когда назидание превращается в насилие над душой, оно неизбежно приводит к трагедии, пусть и маленькой, скрытой в купе поезда под стук колес, которые уносят мальчика в его собственную «долину ужаса».
(3)В купе было полутемно – горела одна лампа, но мальчик зажёг у своего места корытце – ночничок для чтения. (4)Мужчина не торопился и, главное, не снимал шляпы. (5)Как будто он не ехал сам, просто провожал мальчика.
(6)Но нет: он открыл, перебрал и закрыл свой чемодан; извлёк оттуда две полосатые пижамы. (7)Одну из них, аккуратно расправив, он положил на свою подушку, другую – на подушку напротив. (8)Сомнений больше не было: мужчина в шляпе и мальчик ехали вместе. (9)Скорее всего, отец и сын. (10)Это почему-то было мне неприятно, хотя, строго говоря, какое мне до них дело?
(11)Время от времени попутчики перекидывались короткими фразами вроде: «А зубную щётку ты не забыл?». (12)– «Нет, не забыл», – их голоса звучали как-то не совсем по-обычному, особенно голос отца (если это был отец) – низкий, бархатный баритон, чуть-чуть поющий, льющийся. (13)Из двоих мне лучше был виден мальчик, сидевший на нижнем месте напротив меня. (14)Светлый, неуклюжий, он больше всего походил на маленькое соломенное чучело, не страшное даже птицам. (15)От мужчины мне сверху была видна одна шляпа.
(16)Почему он её не снимает? (17)Обычай предписывает мужчине, войдя в жилое помещение, снимать головной убор...
(18)Поезд тронулся. (19)Мальчик достал книгу и при свете электрического корытца погрузился в чтение. (20)Мужчина спросил его:
(21)– Донат! (22)Что ты читаешь?
(23)Мальчик покорно ответил отроческим своим, чуть сипловатым голосом:
(24)– Артур Конан Дойль, «Долина ужаса».
(25)– Не «Конан Дойль», а «Конан Дойл». (26)Пора бы привыкнуть.
(27)В английских словах конечное «эль» звучит не мягко, а твёрдо. (28)Повтори, пожалуйста, имя автора.
(29)– Артур Конан Дойл, – послушно сказал мальчик.
(30)– Так-то лучше. (31)Не понимаю, откуда у тебя это мягкое «эль» на конце?
(32)– Так ребята говорят... нашего класса.
(33)– Не надо подражать «ребятам нашего класса». (34)Мы должны быть не хуже их, а лучше. (35)Не ниже по развитию, а выше. (36)Многие ли из них могут читать того же Конан Дойла в подлиннике? (37)А ты можешь. (38)Знание английского языка – признак культурного человека. (39)Английский – это латынь нашего времени. (40)Ты меня понял?
(41)– Понял, – чуть слышно отозвался Донат.
(42)– Не слышу. (43)Повтори громче.
(44)– Понял, – почти крикнул мальчик.
(45)– Ну, это уже слишком. (46)Так ты весь вагон разбудишь. (47)Повтори ещё раз, умеренным голосом: «Понял тебя, папа».
(48)– Понял тебя, папа, – чуть помедлив, повторил мальчик. (49)Еле заметное раздражение скрипнуло в его голосе.
(50)– Учись себя контролировать, – продолжал отец. (51)– И вообще что это за чтение – «Долина ужаса»? (52)Развлекательная беллетристика, не больше.
(53)В твоём возрасте пора иметь другой круг интересов. (54)Я, например, в десять лет уже читал классиков – Толстого, Достоевского, Лескова, Стендаля. (55)Почему-то я до сих пор не смог привить тебе любовь к классической литературе...
(56)Впрочем, я не из тех отцов, которые докучно опекают своих сыновей. (57)Мягко направлять – мой метод воспитания. (58)Читай, пожалуйста, хоть «Долину ужаса», если она тебя занимает. (59)Когда-нибудь ты сам созреешь и начнёшь читать достойные книги...
(60)Голос его лился мягко, кругло, убедительно, время от времени соскальзывая в еле заметное «оканье». (61)Голос-то был обаятелен, а то, что он говорил, – нудно до зубной боли. (62)«Ну и зануда же отец у тебя, – думала я, жалея мальчика, – ох, и хлебнёшь же ты с ним горя! (63)Интересно, кто же эти «мы», которые должны быть «не хуже других, а лучше», «не ниже их по развитию, а выше? (64)Какой-то клан, община... (65)И почему этот культурный краснобай до сих пор не снял шляпу? (66)Напомнить, что ли, ему, что в помещении, даже в купе вагона, принято шляпу снимать?».
(67)Вскоре отец предложил Донату умыться на ночь; тот покорно удалился с полотенцем через плечо. (68)Мальчики, как известно, долго не моются; минуты через две Донат вернулся. (69)«Уже?» – неодобрительно спросил отец. (70)«Уже», – подтвердил Донат. (71)«Покажи руки». (72)Донат показал. (73)«Ну, так и быть, можешь ложиться». (74)Теперь уже отец взял мыльницу и с полотенцем через плечо проследовал в коридор. (75)Я исподтишка наблюдала за мальчиком. (76)А он вёл себя странно.
(77)Из глубины сумки он вынул школьную тетрадь, вырвал из неё лист, оглянулся по сторонам; в его обкусанных пальцах появилась шариковая ручка.
(78)Он положил лист на шаткий вагонный столик и, заслоняя лист рукой, стал что-то писать. (79)Но что? (80)К счастью, я дальнозорка. (81)Когда он ненадолго отвёл руку, я увидела, что он писал. (82)Красивым почерком, редким у наших школьников, он выводил, строка за строкой, одни и те же слова: «Долина ужаса. Долина ужаса. Долина ужаса...». (83)Исписана была уже почти вся страница.
(84)Вдруг, услышав какой-то шум в коридоре, мальчик схватил лист и, скомкав, сунул его в карман. (85)Отца все ещё не было – видно, мылся солидно, всерьёз.
(86)Мальчик сунул тетрадь обратно в сумку, разделся, влез в пижаму, нырнул под одеяло, полуприкрыв лицо, и только жёлтый вихор вздрагивал на подушке в такт толчкам поезда.
(87)Не очень скоро вернулся отец мальчика. (88)Он все ещё был в шляпе (неужели так и мылся в ней?), но вот наконец, сев на нижнюю полку, он шляпу снял. (89)То, что я увидела, меня поразило: тёмно-русые жидкие волосы были свёрнуты на затылке в пучок и заколоты шпильками. (90)Что-то жалкое, жалобно-бабье было в этом пучке, нечто скрытое, прячущееся... (91)«Так вот почему он не снимал шляпу», – сообразила я, и тут же догадалась: священник. (92)Так вот откуда его полупоющий, бархатный баритон, его округлённое «оканье», его убедительные, пастырские интонации…
(93)Говорят, голос – душа человека, и не может быть, думала я, чтобы в душе этого человека не было ни зерна, ни искры того благородства, которое так богато играло в его голосе. (94)А воспитывать детей он попросту не умеет. (95)Детская душа хуже всего отзывается на поучения...
(96)Под стук колёс в моих ушах звучал незримый многоголосый хор, в котором явственно слышалось: «Долина ужаса». (97)Что хотел сказать мальчик, выписывая без конца эти два слова?
(И. Грекова)