(1)В 70-е годы XX века иллюзии «социализма с человеческим лицом» исчерпались и началась третья волна эмиграции. (2)Но ещё большее число людей ушло во «внутреннюю эмиграцию».…

В семидесятые годы двадцатого века, в эпоху, когда иллюзии «социализма с человеческим лицом» исчерпали себя, многие люди, не покидая страну физически, ушли в так называемую «внутреннюю эмиграцию». Татьяна Щербина, размышляя об этом времени, поднимает важную проблему: как ограничения и лишения, связанные с отсутствием свободы творчества и доступа к информации, могут парадоксальным образом стимулировать интеллектуальное и духовное развитие человека? Позиция автора по данной проблеме ясна. Щербина утверждает, что, несмотря на кажущуюся невыносимость, это время «имело свои большие плюсы». Сладость запретного плода, по её мнению, породила «энтузиазм познания», сделав её поколение «в целом образованнее и предыдущих, и последующих».

Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Автор рассказывает о том, как гуманитарии, чтобы избежать контакта с «великой направляющей силой — Коммунистической партией», сосредотачивались на темах далёкого прошлого или зарубежной тематике. В этих условиях и родилось понятие «нетленка», которое, как пишет Щербина, «быстро ставшее ироническим: оно означало то, что было сделано не для заработка, а для "вечности": книги, писавшиеся "в стол", фильмы, снимавшиеся "на полку", картины, которые нельзя было выставить». Этот пример свидетельствует о том, что невозможность официального признания не убивала творческое начало, а, напротив, придавала ему особый, почти сакральный смысл, ориентированный на самоценность творчества, а не на рыночный успех.

Кроме того, автор акцентирует внимание на том, как технический прогресс, а именно «появление копировальных машин», способствовал интеллектуальному росту. «Каждая попадавшая в Москву книга, – пишет Щербина, – (а попадали они только в Москву и частично доходили до Ленинграда) распространялась тысячами копий. Так что от Кьеркегора, Ницше, Юнга, Штайнера до Владимира Набокова всё было изучено». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что дефицит и труднодоступность рождали не апатию, а колоссальную жажду знаний, заставляя людей учить иностранные языки и буквально охотиться за каждой запрещённой книгой. Смысловая связь между этими примерами – это связь-следствие. В первом примере показана порождённая запретом внутренняя мотивация к творчеству «для вечности», во втором – конкретный механизм, с помощью которого эта мотивация реализовывалась, приводя к широкому, хоть и нелегальному, распространению знаний.

Я согласен с точкой зрения Татьяны Щербиной. Действительно, исторический опыт показывает, что жёсткие ограничения, лишённые разрушительной силы, часто служат катализатором для развития интеллекта и культуры. Например, в истории России девятнадцатого века, в условиях цензуры, русская литература достигла небывалого расцвета, а такие журналы, как «Современник», умели в иносказательной форме ставить глубочайшие социальные и философские вопросы. Этот пример доказывает, что преодоление препятствий затачивает ум, учит мыслить нестандартно и ценить каждую крупицу истинного знания, в отличие от ситуации изобилия, которая, как верно замечает автор, порождает «ленивую» пассивность и потребительское отношение к культуре.

Итак, размышления Татьяны Щербины убедительно показывают, что «внутренняя эмиграция» семидесятых, при всей трагичности вызвавших её причин, стала уникальной средой, взрастившей целое поколение интеллектуалов, чей энтузиазм познания был порождён не комфортом и доступностью, а необходимостью преодолевать культурную блокаду.