Какие книги можно назвать настоящими? Именно над этим вопросом размышляет Виктор Астафьев в предложенном тексте, рассказывая о древнем грузинском соборе в Гелати. Его позиция заключается в следующем: настоящая, великая книга подобна этому храму — она создаётся на века, способна пережить любые разрушения и несёт в себе завет любви и сострадания, обращённый к сердцу каждого человека.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Виктор Астафьев подробно описывает собор, который, подобно мудрой книге, хранит следы истории. Он отмечает, что храм, «воздвигнутый ещё Давидом-строителем в далекие и непостижимые, как небесное пространство, времена», пережил страшное осквернение: «по дикому обычаю завоеватели-монголы в каждой православной церкви устраивали конюшни и разводили костры». Этот пример свидетельствует о том, что настоящее творение, будь то храм или книга, обладает невероятной духовной прочностью. Оно может быть опалено огнём варварства и покрыто копотью забвения, но внутренний свет его истины не гаснет. Автор этим подчеркивает, что подлинная ценность способна противостоять разрушению, подобно тому как фрески проступают сквозь «тяжёлые серые потеки» и «чёрную копоть».
Кроме того, Астафьев акцентирует внимание на мудром завете царя Давида, высеченном на могильной плите. Автор неслучайно приводит эти нетленные слова: «Пусть каждый, входящий в этот храм, наступит на сердце мое, чтобы слышал я боль его...». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что высшее назначение истинного творения — это жертвенная любовь и глубокое сострадание. Храм, как и великая книга, становится местом, где душа создателя открыта навстречу душе читателя или путника, чтобы разделить его боль и тем самым облегчить её. Этим автор подводит нас к мысли о том, что настоящая книга — это не просто переплёт и страницы, а живое сердце, готовое откликнуться на чужое страдание.
Смысловая связь между приведёнными примерами — причинно-следственная. Первый пример показывает испытание на прочность, физическое и духовное разрушение, которому подвергся храм-книга. Второй же пример раскрывает внутреннюю причину, источник этой несокрушимости: заложенную в творение идею всеобъемлющего милосердия и связи между поколениями. Именно благодаря этой жертвенной любви, завещанной создателем, творение обретает вечную жизнь и продолжает говорить с нами сквозь толщу веков. Формируется правильное представление о том, что подлинность произведения определяется не его неповреждённостью, а силой духа, в него вложенной, и его способностью отзываться в человеческих сердцах.
Я полностью согласен с точкой зрения Виктора Астафьева. Действительно, настоящая книга — это та, что, преодолевая время и невзгоды, доносит до нас голос автора, полный сочувствия и мудрости. Она, подобно гелатскому собору, может быть «печальна» и «хмура» от перенесённых страданий, но в её тишине звучит вечный призыв к человечности. Например, роман-эпопея Льва Толстого «Война и мир» прошёл через все катаклизмы двадцатого века, его запрещали, критиковали, но он выстоял, потому что в его основе лежит та же всепонимающая любовь к человеку, желание «слышать боль» каждого героя и, значит, каждого из нас. Такая книга лечит души, учит состраданию и становится нравственным ориентиром.
Итак, размышляя над поставленной проблемой, можно прийти к выводу: настоящие книги — это те, что построены на совесть, «на века», с любовью к будущему читателю. Они не боятся «огня» непонимания и «копоти» забвения, ибо их фундамент — открытое сердце автора, готовое принять нашу боль. Они являются духовными храмами человечества, где каждый может найти утешение, понимание и силу для того, чтобы идти дальше.
(3)Здесь же стоит тихий и древний собор с потускневшим от времени крестом на маковице. (4)Собор, воздвигнутый ещё Давидом-строителем в далекие и непостижимые, как небесное пространство, времена.
(5)Всё замерло и остановилось в Гелати. (6)Работает лишь время, оставляя свои невеселые меты на творениях рук человеческих.
(7)Вот дарница — огромное деревянное дупло, куда правоверные, приходившие поклониться богу и памяти зодчих, складывали дары свои: хлебы, фрукты, кусочек сушеного мяса или козьего сыра.
(8)В чистом и высоком небе качался купол собора с крестом, а неподалеку совсем по-российски, беззаботно пел жаворонок, трещали кузнечики в бурьяне да заливались синицы в одичалом лесу.
(9)Медленно и тихо ступил я в собор. (10)Он был тёмен от копоти. (11)С высокого купола по стенам собора скатывались тяжелые серые потеки. (12)В разрывах черной копоти, в извилинах нержавеющих потеков виднелись клочки фресок. (13)И то проступал скорбный глаз пресвятой матери-богородицы, то окровавленная нога распятого спасителя, то лоскут святой одежды, поражающий чистотою красок.
(14)Мне объяснили: по дикому обычаю завоеватели-монголы в каждой православной церкви устраивали конюшни и разводили костры. (15)Но царь Давид ставил собор на века, и меж кровлей купола по его велению была налита прослойка свинца. (16)От монгольских костров свинец расплавился, и потоки его обрушились на головы чужеземных завоевателей. (17)Они бежали из Гелати в панике, считая, что их карающим дождем облил православный бог.
(18)Грузины сохраняют собор в том виде, каким покинули его ужаснувшиеся завоеватели.
(19)Печально сердце гелатского собора, хмур и обветрен лик его, вечна и скорбна тишина в нем. (20)Память темным и холодным крылом опахивает здесь человеческое сердце.
(21)Совсем уж тихо, с опущенной головой покинул я оскверненный, но не убитый храм и теперь только заметил у входа в собор массивную гранитную плиту, уже сношенную ногами людей.
(22)На белой, грубо тесанной плите вязь причудливой грузинской письменности. (23)Иные буквы и слова уже стерты ступнями человеческими.
(24)Но грузины наизусть знают надпись над прахом Давида-строителя и охотно переводят её, не забывая упомянуть при этом, что грузинский царь на сколько-то сантиметров выше Петра Великого, и потому так огромна плита на могиле его.
(25)На плите остался завет творца: «Пусть каждый, входящий в этот храм, наступит на сердце мое, чтобы слышал я боль его...»
(26)Всё вокруг приглушило дыхание, вслушиваясь в мудрую печаль нетленных слов.
(В. Астафьев)