«Переписать проблемный вопрос» – такова проблема, которая интересует Александра Исаевича Солженицына, автора предложенного текста. Его позиция заключается в следующем: сохранение исторической памяти, воплощённой в материальных памятниках и самой жизни на родной земле, есть акт духовного сопротивления, символ непотопляемости народного духа и залог будущего возрождения. Писатель считает, что уничтожение исторического наследия под предлогом прогресса является величайшим невежеством и преступлением, а случайно уцелевшие свидетельства прошлого становятся маяками надежды и молитвой за всю страну.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Солженицын начинает с яркого и скорбного образа, приглашая читателя увидеть «единым взором, в один окоём, нашу недотопленную Россию» в калязинской колокольне. Он рассказывает о трагической судьбе древнего города, который «на своём восьмом веку будет, невежественной волей самодурных властителей, утоплен на две трети в Волге». Автор показывает, что это не природная катастрофа, а сознательное деяние, продиктованное скудостью и равнодушием к истории: «всё бы спасла вторая плотина, да поскудились большевики на неё». Этот пример-иллюстрация свидетельствует о том, что автор видит в разрушении исторической среды акт вандализма и глумления над памятью предков, переживших и татар, и поляков, но не переживших «прогрессивного» переустройства.
Кроме того, Солженицын акцентирует внимание на парадоксальном выживании самой колокольни. Собор уничтожили «ради нашего будущего», а колокольня чудом уцелела, «как заповедная бы». Автор неслучайно показывает её не просто как руину, а как живой, стойкий символ: «стоит, нисколько не покосясь, не искривясь… в небо! Да ещё на шпиле – каким чудом? – крест уцелел». Приведённый пример говорит о том, что писатель усматривает в этом сохранении нечто провиденциальное. Колокольня становится зримым воплощением исторической памяти, которая, вопреки всем попыткам её затопить, прорывается наружу, продолжая духовно nourish тех, кто остался. Жизнь вокруг неё, хоть и полузамершая, продолжается: «бабы, сохраняя старую приверженность… тщатся выполаскивать бельё», а обманутые люди, несмотря ни на что, выбирают жить именно здесь. Этим автор подводит нас к мысли о том, что память – это не только камни, но и непрекращающаяся бытовая и духовная жизнь на этой земле.
Смысловая связь между приведёнными примерами – противопоставление. В первом примере автор рисует картину тотального уничтожения исторического города, акцентируя причину – «невежественную волю». Во втором же примере он показывает чудо сохранения и продолжения жизни вопреки этой воле, акцентируя следствие – нерушимую стойкость духа. Именно благодаря этому контрасту формируется правильное представление о главной идее Солженицына: насильственное забвение терпит поражение перед стихийной волей к памяти, которая проявляется и в уцелевшем кресте, и в упрямой жизни обычных людей у подножья колокольни.
Я полностью согласен с точкой зрения Александра Исаевича Солженицына. Действительно, историческая память – это фундамент национального самосознания, и её попрание ведёт к духовному обнищанию. Уничтожение храмов, усадеб, целых городов в угоду сиюминутным проектам – это рана, которая не заживает. Примером-аргументом может служить судьба многих малых городов России, чьи уникальные памятники архитектуры десятилетиями разрушались, а их восстановление сегодня становится делом чести для местных жителей и меценатов, понимающих, что без прошлого нет будущего. Как и калязинская колокольня, эти островки памяти, даже в полуразрушенном состоянии, продолжают напоминать о масштабе утрат и необходимости бережного отношения к наследию. Они – не просто объекты, а символы непрерывности истории, залог того, что, по слову Солженицына, «всю Русь не попустит Господь утопить».
Итак, размышляя над проблемой сохранения исторической памяти, Александр Солженицын видит в ней не архаичную сентиментальность, а вопрос духовного выживания нации. Память, запечатлённая в камне и в повседневном упорстве людей, живущих на своей земле, оказывается сильнее любого забвения. Она – та самая «надежда» и «молитва», которая позволяет верить в неутопимость народной души и в возможность возрождения из любых руин.
Она стояла при соборе, в гуще изобильного торгового города, близ Гостиного овора, и на площадь к ней спускались улицы двухэтажных купеческих особняков. И никакой же провидец не предсказал тогда, что древний этот город, переживший разорения жестокие и от татар, и от поляков, на своём восьмом веку будет, невежественной волей самодурных властителей, утоплен на две трети в Волге: всё бы спасла вторая плотина, да поскудились большевики на неё. (Да что! - Молуга и вся на дне.) И сегодня, стань на прибрежной грани, - даже воображению твоему уже не подъять из хляби этот изневольный Китеж, или Атлантиду, ушедшую на дюжину саженей глубины.
Но осталась от утопленного города - высокостройная колокольня. Собор взорвали или растащили на кирпичи ради нашего будущего - а колокольню почему-то не доспели свалить, даже вовсе не тронули, как заповедную бы. И - вот, стоит из воды, добротнейшей кладки, белого кирпича, в шести ярусах сужаясь кверху (полтора яруса залито), в последние годы уж и отмостку присыпали к ней для сохранности низа, - стоит, нисколько не покосясь, не искривясь, пятью просквоженными пролётами, а дальше луковкой и шпилем - в небо! Да ещё на шпиле - каким чудом? - крест уцелел. От крупных волжских теплоходов, не добирающих высотой, как издали глянуть, и на пол-яруса, - шлёпают волны по белым стенам, и с палуб уже пятьдесят лет глазеют советские пассажиры. Как по израненным, бродишь по грустным уцелевшим улочкам, где и с покошенными уже домишками тех поспешно переселённых затопленцев. На фальшивой набережной калязинские бабы, сохраняя старую приверженность к исконной мягкости и чистоте волжской воды, тщатся выполаскивать бельё. Полузамерший, переломленный, недобитый город, с малым остатком прежних отменных зданий. Но и в этой запусти у покинутых тут, обманутых людей нет другого выбора, как ж и ть. И жить - здесь.
И для них тут, и для всех, кто однажды увидел это диво: ведь стоит колокольня! Как наша надежжда. Как наша молитва: нет, вею Русь не попустит Господь утопить.
(Алексанор Исаевич Солженицын, писатель, общественный дентель)