Проблему взаимоотношений человека и природы, сложного пути от бездумного потребительства к осознанию ответственности за каждую жизнь ставит в своём тексте Виктор Петрович Астафьев.
Позиция автора заключается в том, что истинное, зрелое отношение к природе рождается не из азарта охоты или желания добычи, а из способности к состраданию и глубокому внутреннему переживанию ценности всего живого. Это осознание часто приходит с годами, через раскаяние, и болезненно отзывается в душе, когда ты видишь ту же беспечную жестокость в другом, особенно в близком человеке. Писатель убеждён, что подлинная человечность проявляется в моменте выбора, когда нужно не просто взять, но и принять на себя тяжесть последствий этого поступка.
Чтобы обосновать свою точку зрения, автор обращается к контрастному изображению двух охотников. Рассказчик, от чьего лица ведётся повествование, уже прошёл путь бездумного убийства. Он наблюдает за весенним лесом с мудрой отстранённостью: «Мне это казалось как бы детской игрою». Его действия лишены азарта, он лишь «пугал вальдшнепов», а сама природа для него — мать, которая «мудро, со снисходительной усмешкою наблюдает за детьми своими». Этот пример свидетельствует о том, что герой достиг той степени понимания, когда видишь не объект для охоты, а целостный, живой мир, существующий по своим законам. Его восприятие наполнено созерцательной радостью и почти философским принятием цикличности жизни.
В противовес ему автор показывает молодого парня, в котором «бродят соки и кровь бродит, но он ещё не понимает этого». Его первая охота — это погоня за азартом, жажда добычи. Астафьев детально описывает момент выстрела и его последствия: «Подсеченный дробью, вальдшнеп, оттопырив крыло, упал... и забился ночной бабочкой, почти бесшумно». Первоначальная эйфория парня («Попал! Попал! — завопил парень... счастливо взрыдывая») сменяется растерянностью, когда он сталкивается с живым страданием подранка. Автор этим подводит нас к мысли о том, что легкому восторгу от удачного выстрела неизбежно приходит на смену тяжёлое столкновение с реальностью — необходимость самому «добить» тёплую, трепещущую жизнь. Испытание оказалось для юноши непосильным: «он долго и неумело колотит птицу головой о приклад», а после молчаливого возвращения домой остаётся в одиночестве, и рассказчик видит, как «над речкой в сероватой ночи тоскливо маячила одинокая фигура, она была печальна».
Смысловая связь между приведёнными примерами — это противопоставление двух стадий отношения к миру. В первом примере мы видим результат внутренней эволюции — мудрое, почти отречённое созерцание. Во втором — мучительное начало этого пути, первый горький урок ответственности, который ломает радость добычи и оставляет в душе глубокую печаль. Именно через это противопоставление формируется убедительное представление о проблеме: осознание ценности жизни — болезненный, но необходимый этап взросления человеческой души.
Я полностью согласен с позицией Виктора Астафьева. Действительно, способность чувствовать боль другого живого существа, сопереживать ему — это признак духовной зрелости. Вспоминается герой рассказа Ивана Тургенева «Муму». Герасим, будучи человеком огромной физической силы и вынужденный по приказу барыни утопить единственное близкое существо, после этого страшного деяния навсегда уходит из Москвы. Этот поступок — не бунт, а акт глубочайшего нравственного потрясения, после которого невозможна прежняя жизнь. Так и парень из текста Астафьева, совершив вынужденное убийство, уже не может бездумно радоваться охоте; он остаётся наедине со своей внезапно нахлынувшей взрослостью и грузом совершённого.
Итак, текст Виктора Астафьева заставляет задуматься о том, что наша связь с природой — это не право брать, а обязанность чувствовать и беречь. Жестокость, даже оправданная обычаем, оставляет рану не только в жертве, но и в душе того, кто её совершает. Процесс становления человека — это во многом процесс развития эмпатии, умения видеть в малой птице не цель, а жизнь, столь же хрупкую и ценную, как наша собственная. Только пройдя через горькое осознание последствий своих действий, человек обретает подлинную человечность.
(4)Мне это казалось как бы детской игрою. (5)Природа смежала лишь один глаз на ночь, притворялась спящею — ведь солнце-то закатилось, и вечер наступил, и покою полагалось быть, и сну, и отдыху.
(6)Земля вздыхала, сыро туманилась далями, но всё это делала с лукавинкой, как бы играя в сон и послушание.
(7)Земля-мать и вся природа мудро, со снисходительной усмешкою наблюдает за детьми своими — скоро, совсем скоро всему этому конец: будут виться гнёзда, рыться норы, отыскиваться дупла в деревьях, будут драки на токах, только перья полетят, будут страсти бушевать. (8)Братство лесное, безалаберное и бесшабашное, перекипит, отбушует, разделится на семьи и закрепится заботой о детях и доме. (9)В мир вступят деловитость и долгие хлопоты, уважительный труд восторжествует в лесу…
(10)А пока отощалый, но нарядный лесной люд, пробавляющийся больше песнями, а не пищей божьей, ждёт нетерпеливо первого солнечного луча, бредя неотвратимо надвигающейся любовью. (11)В жилах всего живого, в сердцевинах ли деревьев, в сердцах ли птиц и зверьков, текут, колотятся, бродят соки и кровь весны.
(12)Я уже не стреляю, только слушаю. (13)А ко мне ломится через осинник молодой парень — он первый раз с ружьём, он жаждет стрельбы и добычи, но он бегал с места на место весь вечер и никого не подстрелил — ему всё думалось, что там, в другом перелеске, тучею летают вальдшнепы, и он гонялся за ними — он нетерпелив, в нём тоже бродят соки и кровь бродит, но он ещё не понимает этого.
(14)Только он остановился около меня, запыхавшийся, с расширенными глазами, и ничего ещё не успел сказать, как от речки к поляне потянул вальдшнеп. (15)Была ещё вдали полоска неба светлой, и на этой поляне вальдшнеп, как аэроплан. (16)Парнишка вскинул ружьё, напрягся, оцепенел. (17)Он не попадёт — я в этом уверен. (18)Я качаю головой: (19)«Ну, пальни, пальни! (20)Сорви азарт. (21)Порадуйся и потом подосадуй на себя…»
(22)Вальдшнеп тянет мимо осевшего стожка, к осинникам. (23)Он уже миновал нас, не видя ничего и не сознавая никакой опасности.
(24)Вдруг полоска огня, грохот. (25)Подсеченный дробью, вальдшнеп, оттопырив крыло, упал за стожок, ударился о кочку и забился ночной бабочкой, почти бесшумно.
(26)— Попал! (27)Попал! — завопил парень и, бросив ружьё наземь, ударился бежать по поляне, спотыкаясь и счастливо взрыдывая на ходу.
(28)Я стою на месте. (29)Мне как-то не по себе.
(30)— Он живой! — услышал я оробелый голос парня из-за стога.
(31)— Это подранок, — чьим-то чужим и, как мне показалось, спокойным голосом говорю я. (32)— И ты сейчас или добьёшь его о приклад, или никогда не возьмёшь в руки ружьё и не посмеешь стрелять.
(33)Ни звука за стогом. (34)Думает парень. (35)Я знаю, он держит тёплую птицу в руках, живую, беспомощную, с остановившимися круг лыми глазами, и ладонями слышит, как, содрогаясь, часто, захлёбисто бьётся её сердце.
(36)— Может, ты?.. — слышу я просительный голос парня.
(37)— Нет!
(38)Сопит парень, прокашливается, а затем шлёпает обувью по мок рой кулижке, поднимает ружьё, и слышу, как он долго и неумело колотит птицу головой о приклад.
(39)Я не стал дожидаться его. (40)Спустился к речке, закурил и пошёл сквозь чёрные, горько пахнущие черёмухи. (41)У брода парень догнал меня. (42)Он держал за длинный клюв вальдшнепа, и была птица ему вроде бы ни к чему, но бросить птицу уже нельзя — добыча!
(43)Я подумал, что он будет хвастаться, как первый раз и первым выстрелом ловко сбил птицу. (44)Но он молчал.
(45)На горе тускло светилось окно в моей избе. (46)Поднялись на косогор, и здесь парень чуть слышно обронил:
(47)– Я маленько посижу.
(48)Я кивнул ему и отодвинул жердь лаза в огород. (49)Оглянулся. (50)Над речкой в сероватой ночи тоскливо маячила одинокая фигура, она была печальна.
(51)И понял я, осознал потрясённость молодого человека. (52)Во мне пробивалась давно зреющая горечь. (53)В возрасте этого парня я убивал не задумываясь.
(54)Боль и раскаяние пришли ко мне уже к седому и эхом отозвались в молодом парне, почти ещё мальчишке.
(55)Это был мой сын.
(По В. Астафьеву)