Меняются ли люди после войны? Остаётся ли в них человечность? Именно об этом размышляет Ю. Бондарев, затрагивая важную проблему влияния войны на человека.
Размышляя над проблемой, писатель заставляет нас задуматься о том, как война может изменить человека и его жизнь в целом. Хотя война влияет на каждого по-разному, несмотря на трудные обстоятельства, человек сам решает, какую сторону ему принять. Чтобы подтвердить сказанное, проанализируем предложенный текст. Обратимся к двум примерам-иллюстрациям. Автор рассказывает историю из жизни радистки Верочки. Девушка, как говорит писатель, была всеобщей любимицей. Она представала перед солдатами, как добрый и искренний человек, всегда была любима и не обделена вниманием, что подтверждает главный герой, когда говорит: «До этой ночи мы все были влюблены в неё». На мой взгляд, автор пытается показать, какой Верочка была в начале, когда она ещё не столкнулась со всеми ужасами войны.
Однако, автор описывает ситуацию, которая кардинально меняет отношение солдат к героине. 
Следовательно, два приведённых примера-иллюстрации, дополняя друг друга, помогают там понять, что человек, оказавшийся в ужасных условиях войны, может потерять контроль над собой, забыть о простых нравственных качествах.
Позиция автора не высказана открыто, но она ясна: война не щадит никого, она оставляет у каждого человека значительный отпечаток в памяти на всю жизнь. Однако, несмотря на это, никогда нельзя забывать о гуманности.
Нельзя не согласиться с мнение автора, что гуманность всегда должна быть в приоритете, потому что человеческая жизнь — это самое ценное, что есть в мире. Если мы не поймём значимость нравственности, то между людьми не будет взаимопонимания, навсегда исчезнет доброта и любовь, а это приведёт к различным войнам и всечеловеческому несчастью. Приведём пример из литературы. В рассказе Шолохова «Судьба человека» главный героя Андрей Соколов тоже совершил убийство, когда узнал, что их коллега Крыжнёв собирается сдать их немцам. Возможно, это был и не самый гуманный поступок, но тем не менее, Андрей спас весь свой фронт от вероятного нападения врагов.
Итак, можно сделать вывод, что война — это тяжёлое время, меняющее сознание людей. Однако, как бы трудно не было, всегда нужно помнить о главном — о человечестве.
Мы ждали своих ребят из поиска.
Никогда не забуду ее тонкое лицо, склоненное над рацией, и тот блиндаж начальника штаба дивизиона, озаренный двумя керосиновыми лампами, бурно клокочущим пламенем из раскрытой дверцы железной печки: по блиндажу, чудилось, ходили теплые волны домашнего покоя, обжитого на короткий срок уюта. Вверху, над накатами, — звезды, тишина, вымерзшее пространство декабрьской ночи, ни одного выстрела, везде извечная успокоенность сонного человеческого часа. А здесь, под накатами, молча лежали мы на нарах, и, засыпая, сквозь дремотную паутинку, я с мучительным наслаждением видел какое-то белое сияние вокруг ее коротко подстриженных, по-детски золотистых волос.
Они, разведчики, вернулись на рассвете, когда все в блиндаже уже спали, обогретые печью, успокоенные затишьем, — вдруг звонко и резко заскрипел снег в траншее, раздался за дверью всполошенный оклик часового, послышались голоса, смех, хлопанье рукавицами.
Когда в блиндаж вместе с морозным паром весело ввалились, затопали валенками двое рослых разведчиков, с накаленно-багровыми лицами, с густо заиндевелыми бровями, обдав студеным холодом маскхалатов, когда ввели трех немцев-языков в зимних каскетках с меховыми наушниками, в седых от инея длинных шинелях, когда сонный блиндаж шумно заполнился топотом ног, шуршанием мерзлой одежды, дыханием людей, наших и пленных, одинаково прозябших в пространстве декабрьских полей, я вдруг увидел, как она, радистка Верочка, медленно, будто в оцепеняющем ужасе, встала возле своей рации, опираясь рукой на снарядный ящик, увидел, как один из пленных, высокий, красивый, оскалив в заискивающей улыбке молодые чистые зубы, поднял и опустил плечи, поежился, вроде бы желая погреться в тепле, и тогда Верочка странно дрогнула лицом, светлые волосы от резкого движения головы мотнулись над сдвинутыми бровями, и, бледнея, кусая губы, она шагнула к пленным, как в обморочной замедленности расстегивая на боку маленькую кобуру трофейного “вальтера”.
Потом немцы закричали заячьими голосами, и тот, высокий, инстинктивно защищаясь, суматошно откачнулся с широко разъятыми предсмертным страхом глазами.
И тут же она, страдальчески прищурясь, выстрелила и, вся дрожа, запрокинув голову, упала на земляной пол блиндажа, стала кататься по земле, истерически плача, дергаясь, вскрикивая, обеими руками охватив горло, точно в удушье.
До этой ночи мы все безуспешно добивались ее любви.
Тоненькая, синеглазая, она предстала в тот миг перед нами совсем в другом облике, беспощадно разрушающем прежнее — нечто слабое, загадочное в ней, что на войне так влечет всегда мужчину к женщине.
Пленного немца она ранила смертельно. Он умер в госпитале.
Но после того наша общая влюбленность мальчишек сменилась чувством брезгливой жалости, и мне казалось, что немыслимо теперь представить, как можно было (даже в воображении) целовать эту обманчиво непорочную Верочку, на наших глазах сделавшую то, что не дано природой женщине.
Никто не знал, что в сорок втором году в окружении под Харьковом она попала в плен, ее изнасиловали четверо немецких солдат, надругались над ней — и отпустили, унизительно подарив свободу.
Ненавистью и мщением она утверждала справедливость, а мы, в той священной войне убивавшие с чистой совестью, не могли простить ее за то, что выстрелом в немца она убила в себе наивную слабость, нежность и чистоту, этот идеал женственности, который так нужен был нам тогда