В приведенном тексте Ю. В. Бондарев ставит проблемный вопрос: «Может ли война изменить человека?».
Многие люди в военное время дорожат воспоминаниями, образами, которые являются отголосками мирной жизни. Именно эти моменты счастья и печали, хранящие в себе память о человечном, помогают замедлить изменения, которые происходят с человеком во время войны. Рассуждая над данным проблемным вопросом, писатель передает восхищение и теплые чувства солдат по отношению к радистке, олицетворяющей своей внешностью довоенную жизнь: «я с мучительным наслаждением видел какое-то белое сияние вокруг ее коротко подстриженных, по-детски золотистых волос».
Этот пример иллюстрирует, что умение увидеть прекрасное и чистое помогает человеку не огрубеть, зачерстветь сердцем, не измениться под влиянием жестокости войны.
Однако не каждый человек может выстоять перед этой страшной и ужасающей действительностью. Война изменяет людей, их внутренний мир, поведение и взаимоотношения с окружающими, понимание жизни. Такая перемена может помочь осознать цену человечного отношения, жизни других людей, а также сломать
душевную устойчивость человека, который не в силах противостоять постоянной жестокости и убийству. Подтверждением этому служит поступок главной героини: «она шагнула к пленным <…> страдальчески прищурясь, выстрелила и, вся дрожа, запрокинув голову упала на пол блиндажа».
Противопоставляя светлую и чистую внешность девушки с совершенным ею поступком, автор стремится показать читателю, что война может изменить человека, сломать его внутренний стержень.
Эти примеры передают мысль о том, что война способна изменить любого, однако человек может не поддаться окружающей жестокости, если сохранит в своей душе теплые и светлые воспоминания и образы из мирной и счастливой жизни.
Ю. В. Бондарев утверждает, что война сильно влияет на человека, изменяя его внутренний мир, поведение, отношение к жизни и людям, однако этому тотальному проникновению может помешать умение человека остаться самим собой.
Я поддерживаю мнение писателя. Война может изменить в человеке все кардинальным образом, и не всегда в лучшую сторону, но он может противостоять этому страшному явлению, сохраняя в себе человечность. Пример этому можно найти на страницах повести «Сотников» В. Быкова, где главный герой не принял сторону товарища, который был способен предать однополчан и родину, лишь бы остаться в живых.
Военное время оказывает сильное влияние на человека, она может изменить его душу, но человек способен не поддаться этому общему смертоубийству, остаться самим собой.
Мы ждали своих ребят из поиска.
Никогда не забуду ее тонкое лицо, склоненное над рацией, и тот блиндаж начальника штаба дивизиона, озаренный двумя керосиновыми лампами, бурно клокочущим пламенем из раскрытой дверцы железной печки: по блиндажу, чудилось, ходили теплые волны домашнего покоя, обжитого на короткий срок уюта. Вверху, над накатами, — звезды, тишина, вымерзшее пространство декабрьской ночи, ни одного выстрела, везде извечная успокоенность сонного человеческого часа. А здесь, под накатами, молча лежали мы на нарах, и, засыпая, сквозь дремотную паутинку, я с мучительным наслаждением видел какое-то белое сияние вокруг ее коротко подстриженных, по-детски золотистых волос.
Они, разведчики, вернулись на рассвете, когда все в блиндаже уже спали, обогретые печью, успокоенные затишьем, — вдруг звонко и резко заскрипел снег в траншее, раздался за дверью всполошенный оклик часового, послышались голоса, смех, хлопанье рукавицами.
Когда в блиндаж вместе с морозным паром весело ввалились, затопали валенками двое рослых разведчиков, с накаленно-багровыми лицами, с густо заиндевелыми бровями, обдав студеным холодом маскхалатов, когда ввели трех немцев-языков в зимних каскетках с меховыми наушниками, в седых от инея длинных шинелях, когда сонный блиндаж шумно заполнился топотом ног, шуршанием мерзлой одежды, дыханием людей, наших и пленных, одинаково прозябших в пространстве декабрьских полей, я вдруг увидел, как она, радистка Верочка, медленно, будто в оцепеняющем ужасе, встала возле своей рации, опираясь рукой на снарядный ящик, увидел, как один из пленных, высокий, красивый, оскалив в заискивающей улыбке молодые чистые зубы, поднял и опустил плечи, поежился, вроде бы желая погреться в тепле, и тогда Верочка странно дрогнула лицом, светлые волосы от резкого движения головы мотнулись над сдвинутыми бровями, и, бледнея, кусая губы, она шагнула к пленным, как в обморочной замедленности расстегивая на боку маленькую кобуру трофейного “вальтера”.
Потом немцы закричали заячьими голосами, и тот, высокий, инстинктивно защищаясь, суматошно откачнулся с широко разъятыми предсмертным страхом глазами.
И тут же она, страдальчески прищурясь, выстрелила и, вся дрожа, запрокинув голову, упала на земляной пол блиндажа, стала кататься по земле, истерически плача, дергаясь, вскрикивая, обеими руками охватив горло, точно в удушье.
До этой ночи мы все безуспешно добивались ее любви.
Тоненькая, синеглазая, она предстала в тот миг перед нами совсем в другом облике, беспощадно разрушающем прежнее — нечто слабое, загадочное в ней, что на войне так влечет всегда мужчину к женщине.
Пленного немца она ранила смертельно. Он умер в госпитале.
Но после того наша общая влюбленность мальчишек сменилась чувством брезгливой жалости, и мне казалось, что немыслимо теперь представить, как можно было (даже в воображении) целовать эту обманчиво непорочную Верочку, на наших глазах сделавшую то, что не дано природой женщине.
Никто не знал, что в сорок втором году в окружении под Харьковом она попала в плен, ее изнасиловали четверо немецких солдат, надругались над ней — и отпустили, унизительно подарив свободу.
Ненавистью и мщением она утверждала справедливость, а мы, в той священной войне убивавшие с чистой совестью, не могли простить ее за то, что выстрелом в немца она убила в себе наивную слабость, нежность и чистоту, этот идеал женственности, который так нужен был нам тогда