(1) Обед прошел легко, весело, и Софья Васильевна была рада этому: пусть Михаил так и уедет - последнее воспоминание всегда живуче.
(2) Но не весь день был такой.
(3) После затянувшегося обеда Витю уложили спать, прилег и Всеволод, свесив большие ноги за край дивана, Лиза пошла на почту купить для отца конвертов на дорогу.
- Ну, вот и хорошо, - сказал Михаил. - Все в отсутствии.
(4) Пойдем - ка ко мне.
(5) Он принес из передней в свой кабинет припрятанные свертки и развернул их.
(6) Книга в синем переплете с серебряной надписью «Седов», отрез темно - синей шелковой материи и маленькие желтые ботинки.
- Понимаешь, тут без меня будут дни рождения, и ребятам важно, чтобы и от отца тоже...
(7) Ну, а это тебе, - он показал на шелк, - к тридцатому сентября.
(8) Только Софья Васильевна, зная отвращение мужа к покупкам, к магазинной толкотне, могла оценить это.
(9) А тут было даже большее: по военному времени следовало еще раздобыть ордера, не забыть промтоварные «единички»...
(10) Блестя глазами, она обняла его и поцеловала, приговаривая: «Смотри, не забыл!
(11) Не забыл!» Чтобы сделать ему приятное, все рассмотрела отдельно, а материю даже приложила к себе, похвалила.
(12) Ботинки для Вити ей показались велики, но она тотчас успокоила Михаила: это не страшно - нога вырастет.
- Погоди!
(13) Зачем ей вырастать? - Он остановил ее. - То есть она должна вырасти, но ты меня не поняла...
(14) Это к Витиному дню рождения, к маю.
(15) Чуть не год еще!
(16) Тогда дашь ему - и будет как раз по ноге.
(17) И это было трогательно: предусмотрел...
(18) Но она поняла и другое: сейчас август, значит, Михаила не будет и в мае.
(19) Как долго!..
(20) Слезы подступили к глазам, и она, будто рассматривая подкладку на желтеньких ботинках, склонилась над ними.
(21) Он понял все, но ничего не сказал.
(22) С минуту они стояли молча друг против друга, оба одного роста, но Софья Васильевна, как женщина, казалась выше.
- Ничего, Сонечка, ничего! - Он привлек ее к себе, и ботинок в ее руках чуть уперся ему в грудь. - Ехать надо. - Он поцеловал ее в склоненную голову. - Должен ехать...
(23) Все ведь так!..
(24) Ну, а будет все хорошо.
(25) Война теперь уже легче - фашистов погнали.
(26) Ты ботинки спрячь, - может, я и сам Вите их подарю.
...Милый!
(27) Успокаивал...
(28) Нет, дарила сыну она - еще в марте пришло извещение...
(29) Потом был вокзал, вагоны, неверный, раскачивающийся вокзальный свет.
(30) И последним видением - Михаил в мешковатой для него военной форме, стоящий на площадке, и Сева с протянутой бутылкой нарзана, шагающий за тронувшимся уже вагоном.
(31) И, когда вернулась домой, первым чувством было: дети остались одни, без отца...
(32) Так и было.
(33) Дети подросли, а от Михаила только одно: «Без вести»...
(34) У Лизы об отце были короткие, разрозненные воспоминания детства.
(35) Память приносила то одно, то другое: елка в Доме союзов, большой, необыкновенный гриб, найденный вместе, отец за микроскопом, а она подсовывает ему школьную задачку, или в отсутствие мамы они что-то готовят на кухне...
(36) Она видела отцов своих подруг.
(37) У Светланы был замкнутый, неразговорчивый и, наверное, решительный, строгий отец - Светлана его побаивалась.
(38) У Вари - шумный, веселый, все спорилось у него в руках: чинил дома электрические плитки, лихо красил забор на даче, ходил бойко, нараспашку.
(39) У нее же был совсем другой отец.
(40) Все, что порознь Лиза помнила о нем, сливалось в общее чувство: добрый и неумелый.
(41) Со слов матери она знала, что отца ценили на работе, по в малом было другое: на елке в Доме союзов отец подарок для Лизы прозевал, маляры и монтеры ему грубили, плиток и замков не чинил.
(42) Нет, на Вариного папу он совсем не был похож.
(43) А как они однажды стряпали с ним!
(44) Мама ушла с Витей в Сокольники на целый день и оставила инструкцию об обеде.
(45) И все же был чад от пригоревших макарон и сквозь чад мелкое - словно грызут семечки - потрескивание эмали в сухой, накаленной кастрюле. «Эх, что-то мы ничего не умеем!» - сказала Лиза.
(46) Она взяла вину на себя: ей было тогда одиннадцать лет, пора бы уже уметь.
(47) Но отец не принял ее великодушия. «Это все, Лизок, оттого, - сказал он, - что на настоящей военной службе я не был,
всего - навсего призывался на переподготовку.
(48) А настоящая, говорят, для житейских дел просто университет.
(49) Уж если, например, солдат пуговицу пришьет - волк не отгрызет...» И все же он, конечно, был лучше тех, с плитками, с заборами, с пуговицами.
(50) Он был добрый, она любила его, и, главное, он был не чей - то, а ее.
(51) И не чей - то, а ее уехал.
(52) Походил с провожающими по платформе, поулыбался, как - то незаметно попрощался - и уже в вагоне на площадке...
(53) Поезд трогается, она и мама идут следом, догоняет дядя Сева с протянутой темной бутылкой, киоск, фонарь, косой свет, на миг его взгляд поверх очков - опять косой свет.
По Москвину Н. Я.