(1) Ноевский сад с давних времен славился цветоводством.
(2) Постепенно оно беднело, глохло, и к началу революции в саду осталась одна небольшая оранжерея.
(3) Но в ней все же работали какие-то пожилые женщины и старый садовник.
(4) Они скоро привыкли ко мне и даже начали разговаривать со мной о своих делах.
(5) Садовник жаловался, что сейчас цветы нужны только для похорон и торжественных заседаний.
(6) Каждый раз, когда он заговаривал об этом, одна из женщин — худая, с бледными светлыми глазами — как бы смущалась за него и говорила мне, что очень скоро они наверняка будут выращивать цветы для городских скверов и для продажи всем гражданам.
(7) — Что бы вы ни говорили, — убеждала меня женщина, хотя я и не возражал ей, — а без цветов человеку обойтись невозможно.
(8) Вот, скажем, были, есть и будут влюбленные.
(9) А как лучше выразить свою любовь, как не цветами?
(10) Наша профессия никогда не умрет.
(11) Иногда садовник срезал мне несколько левкоев или махровых гвоздик.
(12) Я стеснялся везти их через голодную и озабоченную Москву и потому всегда заворачивал в бумагу очень тщательно и так хитро, чтобы нельзя было догадаться, что в пакете у меня цветы.
(13) Однажды в трамвае пакет надорвался.
(14) Я не заметил этого, пока пожилая женщина в белой косынке не спросила меня:
(15) — И где это вы сейчас достали такую прелесть?
(16) — Осторожнее их держите, — предупредила кондукторша, — а то затолкают вас и все цветы помнут.
(17) Знаете, какой у нас народ.
(18) — Кто это затолкает?
(19) — вызывающе спросил матрос с патронташем на поясе и тотчас же ощетинился на точильщика, пробиравшегося сквозь толпу пассажиров со своим точильным станком.
(20) — Куда лезешь!
(21) Видишь — цветы.
(22) Растяпа!
(23) — Гляди, какой чувствительный!
(24) — огрызнулся точильщик, но, видимо, только для того, чтобы соблюсти достоинство.
(25) — А еще флотский!
(26) — Господи, из-за цветов и то лаются!
(27) — вздохнула молодая женщина с грудным ребенком.
(28) Кто-то судорожно дышал у меня за спиной, и я услышал шепот, такой тихий, что не сразу сообразил, откуда он идет.
(29) Я оглянулся.
(30) Позади меня стояла бледная девочка лет десяти в выцветшем розовом платье и умоляюще смотрела на меня круглыми серыми, как оловянные плошки, глазами.
(31) — Дяденька, — сказала она сипло и таинственно, — дайте цветочек!
(32) Ну, пожалуйста, дайте.
(33) Я дал ей махровую гвоздику.
(34) Под завистливый и возмущенный говор пассажиров девочка начала отчаянно продираться к задней площадке, выскочила на ходу из вагона и исчезла.
(35) — Совсем ошалела!
(36) — сказала кондукторша.
(37) — Дура ненормальная!
(38) Так каждый бы попросил цветок, если бы совесть ему позволяла.
(39) Я вынул из букета и подал кондукторше вторую гвоздику.
(40) Пожилая кондукторша покраснела до слез и опустила на цветок сияющие глаза.
(41) Тотчас несколько рук молча потянулись ко мне.
(42) Я роздал весь букет и вдруг увидел в обшарпанном вагоне трамвая столько блеска в глазах, приветливых улыбок, столько восхищения, сколько не встречал, кажется, никогда ни до этого случая, ни после.
(43) Как будто в грязный этот вагон ворвалось ослепительное солнце и принесло молодость всем этим утомленным и озабоченным людям.
(44) Мне желали счастья, здоровья, самой красивой невесты и еще невесть чего.
(45) Пожилой костлявый человек в поношенной черной куртке низко наклонил стриженую голову, открыл парусиновый портфель, бережно спрятал в него цветок, и мне показалось, что на засаленный портфель упала слеза.
(46) Я не мог этого выдержать и выскочил на ходу из трамвая.
(47) Я шел и все думал — какие, должно быть, горькие или счастливые воспоминания вызвал этот цветок у костлявого человека и как долго он скрывал в душе боль своей старости и своего молодого сердца, если не мог сдержаться и заплакал при всех.
(48) У каждого хранится на душе, как тонкий запах лип из Ноевского сада, память о проблеске счастья, заваленном потом житейским мусором.
По Паустовскому К.Г.