Способны ли какие-то предметы или явления хранить в себе память о минувших событиях? Таким вопросом в предложенном для анализа тексте задаётся известный русский писатель Константин Георгиевич Паустовский.
Вовлекая читателей в совместное рассуждение об этой проблеме, автор рассказывает историю о человеке, вёзшем цветы в городском трамвае.
Главный герой, обладающий добром и милосердием, раздал людям в обшарпанном вагоне весь свой букет левкоев и махровых гвоздик. Этот поступок вызвал у пассажиров трамвая очень светлые эмоции. Казалось, герой никогда в жизни не видел столько восхищения и приветливых улыбок. Однако пожилой костлявый человек низко наклонил голову и бережно спрятал цветок в портфеле. Рассказчик замечает у старика скатившуюся слезу. Это наводит автора на мысль о том, что цветок нашёл отклик в сердце пожилого человека.
Главный герой выходит из трамвая и думает о том, какие трогательные воспоминания вызвал этот цветок у костлявого человека и как долго он скрывал в душе боль своей старости и своего молодого сердца, если не мог сдержаться и заплакал при всех. Этот пример показывает, что определённые вещи вызывают у людей сильные эмоции, напоминая о прошедших событиях.
Оба примера, дополняя друг друга, ясно дают понять, что воспоминания существуют в душе человека с помощью образов, созданных какими-то явлениями.
Паустовский стремится донести до читателей мысль о том, что "у каждого человека хранится на душе, как тонкий запах лип из Ноевского сада, память о проблеске счастья, заваленном потом житейским мусором".
С мнением автора трудно не согласиться. Я действительно считаю, что определённые события, происходящие с человеком, наталкивают его на воспоминания и вызывают ассоциации, связанные с его накопленным жизненным опытом.
Чтобы подтвердить свою точку зрения, приведу в пример произведение Куприна "Гранатовый браслет". В нём главный герой Желтков влюбляется в замужнюю женщину — Веру Николаевну Шеину — и пишет ей письмо, в котором признаётся в своих чувствах. Вера Николаевна не принимает оказанных Желтковым знаков внимания и просит его прекратить её беспокоить. Тогда герой делает своей возлюбленной единственный подарок — преподносит ей гранатовый браслет. Женщина соглашается взять украшение, и Желтков больше не нарушает покой Веры Николаевны. Герой, не справившись с болью переживаний о том, что его чувства не взаимны, заканчивает жизнь самоубийством. Узнав об этом, Вера Николаевна осознаёт, что мимо неё прошла любовь, которая случается с людьми крайне редко. На память об этом ей остаётся браслет. Это доказывает мысль о том, что предметы могут хранить в себе память о произошедших событиях.
Таким образом, можно сделать вывод о том, что в душе человека всегда есть место воспоминаниям, которые остаются живыми благодаря определённым вещам.
Садовник жаловался, что сейчас цветы нужны только для похорон и торжественных заседаний. Каждый раз, когда он заговаривал об этом, одна из женщин — худая, с бледными светлыми глазами — как бы смущалась за него и говорила мне, что очень скоро они наверняка будут выращивать цветы для городских скверов и для продажи всем гражданам.
— Что бы вы ни говорили, — убеждала меня женщина, хотя я и не возражал ей, — а без цветов человеку обойтись невозможно. Вот, скажем, были, есть и будут влюбленные. А как лучше выразить свою любовь, как не цветами? Наша профессия никогда не умрет.
Иногда садовник срезал мне несколько левкоев или махровых гвоздик. Я стеснялся везти их через голодную и озабоченную Москву и потому всегда заворачивал в бумагу очень тщательно и так хитро, чтобы нельзя было догадаться, что в пакете у меня цветы.
Однажды в трамвае пакет надорвался. Я не заметил этого, пока пожилая женщина в белой косынке не спросила меня:
— И где это вы сейчас достали такую прелесть?
— Осторожнее их держите, — предупредила кондукторша, — а то затолкают вас и все цветы помнут. Знаете, какой у нас народ.
— Кто это затолкает? — вызывающе спросил матрос с патронташем на поясе и тотчас же ощетинился на точильщика, пробиравшегося сквозь толпу пассажиров со своим точильным станком. — Куда лезешь! Видишь — цветы. Растяпа!
— Гляди, какой чувствительный! — огрызнулся точильщик, но, видимо, только для того, чтобы соблюсти достоинство. — А еще флотский!
— Господи, из-за цветов и то лаются! — вздохнула молодая женщина с грудным ребенком.
Кто-то судорожно дышал у меня за спиной, и я услышал шепот, такой тихий, что не сразу сообразил, откуда он идет. Я оглянулся. Позади меня стояла бледная девочка лет десяти в выцветшем розовом платье и умоляюще смотрела на меня круглыми серыми, как оловянные плошки, глазами.
— Дяденька, — сказала она сипло и таинственно, — дайте цветочек! Ну, пожалуйста, дайте.
Я дал ей махровую гвоздику. Под завистливый и возмущенный говор пассажиров девочка начала отчаянно продираться к задней площадке, выскочила на ходу из вагона и исчезла.
— Совсем ошалела! — сказала кондукторша. — Дура ненормальная! Так каждый бы попросил цветок, если бы совесть ему позволяла.
Я вынул из букета и подал кондукторше вторую гвоздику. Пожилая кондукторша покраснела до слез и опустила на цветок сияющие глаза.
Тотчас несколько рук молча потянулись ко мне. Я роздал весь букет и вдруг увидел в обшарпанном вагоне трамвая столько блеска в глазах, приветливых улыбок, столько восхищения, сколько не встречал, кажется, никогда ни до этого случая, ни после. Как будто в грязный этот вагон ворвалось ослепительное солнце и принесло молодость всем этим утомленным и озабоченным людям. Мне желали счастья, здоровья, самой красивой невесты и еще невесть чего.
Пожилой костлявый человек в поношенной черной куртке низко наклонил стриженую голову, открыл парусиновый портфель, бережно спрятал в него цветок, и мне показалось, что на засаленный портфель упала слеза.
Я не мог этого выдержать и выскочил на ходу из трамвая. Я шел и все думал — какие, должно быть, горькие или счастливые воспоминания вызвал этот цветок у костлявого человека и как долго он скрывал в душе боль своей старости и своего молодого сердца, если не мог сдержаться и заплакал при всех.
У каждого хранится на душе, как тонкий запах лип из Ноевского сада, память о проблеске счастья, заваленном потом житейским мусором.