(1) Николай К., по прозвищу Котя-рюмочка, в войну хватил лиха.
(2) Отец на фронте, мать умерла, и в детдом не берут: дядя родной есть.
(3) Правда, дядя инвалид, но при хорошем деле (портной), — что ему стоит сироту пригреть?
(4) Дядя, однако, сироту не пригрел, и сын фронтовика частенько кормился с помойки.
(5) Насобирает картофельных очисток, сварит в консервной банке на костерике у реки, в которой иной раз удастся изловить какого-нибудь пескарика, да тем и жил.
(6) После войны Котя отслужился в армии, выстроил дом, завел семью, а потом и дядю к себе взял — тот к тому времени совсем одряхлел, на девятый десяток перевалило.
(7) Дяде Котя ни в чем не отказывал.
(8) Что сам с семьей ел, то и дяде в чашку.
(9) И даже рюмочкой не обносил, ежели когда сам причащался.
(10) — Ешь, пей, дядя!
(11) Я родню не забываю,— приговаривал всякий раз
Котя.
(12) — Не забываешь, не забываешь, Миколаюшко.
(13) — Не обидел в части еды и питья?
(14) — Не обидел, не обидел.
(15) — Оприютил, значит, беспомощного старика?
(16) — Оприютил, оприютил.
(17) — А вот как же ты-то меня в войну не оприютил?
(18) В газетах пишут, чужих детей брали на воспитание, потому как война.
(19) Народная.
(20) Помнишь, как в песне-то пели?
(21) «Идёт война народная, священная война...»
(22) А я-то тебе разве чужой?
(23) — Ох, ох, правда твоя, Миколаюшко.
(24) — Да ты не охай!
(25) Тогда надо было охать-то, когда я в яме помойной рылся...
(26) Завершал Котя застольный разговор обычно слезой:
— Ну, дядюшка, дядюшка, спасибо!
(27) Отец-покойник в ноги бы тебе поклонился, ежели бы с войны вернулся.
(28) Ведь он-то думал, сын евонный, сирота горемычная, под крылом у дяди, а меня ворона своим крылом больше грела, чем дядя.
(29) Понимаешь ты это своей старой-то башкой?
(30) Ведь лоси и те от волков малых лосят всема защищают, а ты-то ведь не лось.
(31) Ты дядя родной...
(32) Эх!..
(33) И тут уж начинал в голос голосить и старик.
(34) Ровно два месяца так изо дня в день воспитывал Котя дядю, а на третий месяц дядя повесился.
(Ф. Абрамов)