(1) В Никольском районе, на родине покойного поэта Яшина, я впервые увидел звёздочки, прибитые к торцам углов сельских изб, и решил, что это пионеры-тимуровцы в честь какого-то праздника украсили деревню…
(2) Зашли мы в одну избу испить водицы.
(3) Жила в той деревянной избе, с низко спущенными стропилами и узко, в одно стекло, прорубленными окнами, приветливая женщина, возраст которой сразу не определить было — так скорбно и темно лицо её.
(4) Но вот она улыбнулась, и мы узнали в ней женщину, чуть перевалившую за середину века, но не раздавленную жизнью.
(5) Женщина складно шутила, светлела лицом и, не зная, чем нас угостить, всё предлагала гороховые витушки, а узнавши, что мы никогда не пробовали этакой стряпни, непринуждённо одарила нас тёмными крендельками, высыпав их с жестяного листа на сиденье машины.
(6) Я не устаю поражаться тому, как люди, и особенно женщины, и особенно на Вологодчине, несмотря ни на какие невзгоды, сохраняют и несут по жизни распахнутую, неунывающую душу.
(7) Встретишь на перепутье вологодского мужика или бабу, спросишь о чём-нибудь, а они улыбнутся и заговорят так, будто сотню лет уж тебя знают и родня ты им наиближайшая.
(8) А оно и правда, родня: на одной ведь земле родились, одни беды мыкали.
(9) Только забывать иные из нас об этом стали.
(10) Настроенный на весёлую волну, я весело поинтересовался, что за звёзды на углах избы, в честь какого такого праздника?
(11) И снова потемнело лицо старой женщины, улетучились смешинки из глаз, а губы вытянулись в строгую ниточку.
(12) Опустив голову, она глухо, с выношенным достоинством и скорбью ответила:
(13) – Праздник?!
(14) Не дай бог никому такого праздника…
(15) Пятеро не вернулись у меня с войны: сам, трое сыновей и деверь…
(16) — Она прошлась взглядом по звёздочкам, вырезанным из жести, покрашенной багряной ученической краской, хотела ещё что-то добавить, да лишь подавила в себе вздох, прикрыла калитку за собою и оттуда, уже со двора, сглаживая неловкость, сделанную мной, добавила:
(17) — Поезжайте с Богом.
(18) Если ночевать негде, ко мне приворачивайте, изба пуста…
(19) «Изба пуста… изба пуста…» — билось у меня в голове, и я всё смотрел неотрывно — в деревенских улицах мелькали красными пятнышками звёздочки на тёмных углах, то единично, то россыпью, и вспоминались мне слова, вычитанные недавно в военных мемуарах о том, что в такую тяжкую войну, наверное, не осталось ни одной семьи в России, которая не потеряла бы кого-нибудь…
(20) А как много на Вологодчине недостроенных и уже состарившихся изб!
(21) Любили вологжане строиться капитально и искусно.
(22) Дома возводили с мезонинами, изукрашивали их резьбой — кружевами деревянными, крыльцо под терем делали.
(23) Труд такой кропотлив, требует времени, усердия и умения, и обычно хозяин дома заселялся с семьёю в тёплую, деловую, что ли, половину избы, а горенку, мезонин и прочее уже отделывали неторопливо, с толком, чтоб было в «чистой» половине всегда празднично и светло.
(24) Вот эти-то светлые половины изб и остались недостроенными.
(25) Щели окон, кое-где уже прорубленных, снова наспех забраны чурбаками.
(26) На некоторых домах начата уже орнаментовка мезонинов, оконных наличников и ворот.
(27) Но грянула война, хозяин вытер пот со лба, стряхнул стружки с рубахи и, бережно упрятав топор и весь «струмент» в чулан, отложил работу на потом, на после войны…
(28) Отложил и не смог вернуться к ней.
(29) Лежит русский мужик в сальских или донских степях, подо Львовом или Варшавой, лежит на Зееловских высотах или под Прагой — спит непробудным сном в нашей и чужой земле, а на родине его, в деревнях, рассыпается съеденный ржой, но всё ещё хранимый на всякий случай женщинами «струмент», старятся сами женщины, старятся так и не высветлившиеся избы, и русская пословица «Без хозяина и дом сирота» обрела какой-то совсем уж горестный смысл.
(30) «Пуста изба…».
(31) Древняя, трудно рождающая хлеб земля, заселённая народом даровитым, бойким на язык и на работу, раскинулась меж болот и лесов.
(32) Живёт и работает земля, как сотню и тысячу лет назад, и, как в древности, на позднем клеверном лугу — женщины с литовками, в цветастых сарафанах, с яркими лентами по подолу фартуков, с оборками на кофтах и в белых платках.
(33) И снова тихая умиротворённость кормящей матери-земли, привычно, в труде прожитый день, привычные сумерки, наползающие из-за холмов, привычные дали, объятые покоем.
(По В. Астафьеву*)