(1) Зато как прохладно в жерле башни Христа!
(2) Сладок среди вони и плесени базарных улиц, среди чада простонародных та верн и пекарен, свежий запах овощей и лимонов, но ещё слаще после галатской* ду хоты чистый морской воздух.
(3) Медленно поднимаемся мы по тёмным лестницам возле стен башни, достигаем её круглой вышки — и выходим на каменный покатый балкон, кольцом охватывающий вышку и ограждённый железными перилами.
(4) Лёгкое головокружение туманит меня при взгляде в бездну подо мною, раскрыва ется в ней целая необозримая страна, занятая городами, морями и таинственными хребтами Малоазийских гор — страна, на которую пала «тень Птицы Хумай».
(5) Кто знает, что такое птица Хумай?
(6) О ней говорит Саади: «Нет жаждущих приюта под тенью совы, хотя бы птица Хумай и не существовала на свете!»
(7) И комментаторы Саади поясняют, что это — легендарная птица и что тень её приносит всему, на что она падаёт, царственность и бессмертие.
(8) Песнью Песней, чудом чудес, столицей земли называли город Константина гре ческие летописцы; молва всего мира объясняла его происхождение Божественным вмешательством.
(9) Одна легенда говорит, что на месте Византии орёл Зевса уронил сердце жертвенного быка.
(10) Другая — что основателю её было повелено основать город знамением креста, явившимся в облаках над скутарийскими* холмами, «при слиянии водных путей и путей караванных».
(11) Но восточный поэт сказал не хуже:
«Здесь пала тень Птицы Хумай».
(12) В двух шагах от меня, возле этой башни, ещё и доныне совершаются мучи тельно сладостные мистерии Кружащихся Дервишей**.
(13) Их монастырь затерялся теперь среди высоких европейских домов.
(14) Не сколько лет тому назад, в один из таких же жарких весенних дней, Герасим привёл меня к его старой каменной ограде, и мы вошли… в небольшой каменный двор.
(15) Помню фонтан и старое зелёное дерево посреди его, направо — гробницы шей хов настоятелей, налево — кельи в ветхом деревянном доме под черепицей, а против входа — деревянную мечеть.
(16) Мы отдали несколько мелких монет, и нас впустили в восьмигранный высо кий зал, обведённый с трёх сторон хорами и украшенный только сурами Корана.
(17) На хорах, над входом, поместились музыканты с длинными флейтами и бара банами, по бокам — зрители.
(18) Когда наступила тишина, вошёл шейх настоятель, а за ним десятка два дер вишей — все босые, в коричневых мантиях, в войлочных черепенниках***, с опущен ными ресницами, с руками, смирно сложенными на груди.
(19) Шейх сел у стены против входа, разделившиеся дервиши — по сторонам, друг против друга.
(20) Шейх, медленно повышая жалобный, строгий и печальный голос, начал мо литву, флейты внезапно подхватили её на верхней страстной ноте — и в тот же миг, столь же внезапно и страстно, дервиши ударили ладонями в пол с криком во славу
Бога, откинулись назад — и снова ударили.
(21) И вдруг все замерли, встали — и, сложив на груди руки, двинулись гуськом за шейхом вокруг зала, обёртываясь и низко кланяясь друг другу возле его места.
(22) Кончив же поклоны, быстро скинули мантии, остались в белых юбках и бе лых кофтах с длинными широкими рукавами — и закружились в танце: взвизгнула флейта, бухнул барабан — и дервиши стали подбегать с поклоном к шейху, как мяч, отпрядывать от него и, раскинув руки, волчком пускаться по залу.
(23) И скоро весь зал наполнился белыми вихрями с раскинутыми руками и раз дувшимися в колокол юбками.
(24) И по мере того как всё выше и выше поднимались голоса флейт, жалобная пе чаль которых уже перешла в упоение этой печалью, всё быстрее неслись по залу бе лые кресты вихри, всё бледнее становились лица, склонявшиеся набок, всё туже на дувались юбки и всё крепче топал ногою шейх: приближалось страшное и сладчай шее «исчезновение в Боге и вечности»...
(25) Теперь, на башне Христа, я переживаю нечто подобное тому, что пережил у дервишей.
(26) Тёплый, сильный ветер гудит за мною в вышке, пространство точно плывёт подо мною, туманно голубая даль тянет в бесконечность...
(27) Этот вихрь вкруг шейха зародился там, в этой дали: в мистериях индусов, в таинствах огнепо клонников, в «расплавке» и «опьянении» суфийства**** с его мистическим языком, в котором под вином и хмелем разумелось упоение божеством.
(28) И опять мне вспо минаются слова Саади, «употребившего жизнь свою на то, чтобы обозреть Красоту
Мира»…
По Бунину И.