(1)Зато как прохладно в жерле башни Христа!
(2)Сладок среди вони и плесени базарных улиц, среди чада простонародных таверн и пекарен, свежий запах овощей и лимонов, но ещё слаще после галатской духоты чистый морской воздух. (3)Медленно поднимаемся мы по тёмным лестницам возле стен башни, достигаем её круглой вышки — и выходим на каменный покатый балкон, кольцом охватывающий вышку и ограждённый железными перилами.
(4)Лёгкое головокружение туманит меня при взгляде в бездну подо мною, раскрыва ется в ней целая необозримая страна, занятая городами, морями и таинственными хребтами Малоазийских гор — страна, на которую пала «тень Птицы Хумай».
(5)Кто знает, что такое птица Хумай? (6)О ней говорит Саади: «Нет жаждущих приюта под тенью совы, хотя бы птица Хумай и не существовала на свете!».
(7)И комментаторы Саади поясняют, что это — легендарная птица и что тень её приносит всему, на что она падает, царственность и бессмертие.
(8)Песнью Песней, чудом чудес, столицей земли называли город Константина греческие летописцы; молва всего мира объясняла его происхождение Божественным вмешательством. (9)Одна легенда говорит, что на месте Византии орёл Зевса уронил сердце жертвенного быка. (10)Другая — что основателю её было повелено основать город знамением креста, явившимся в облаках над скутарийскими холмами, «при слиянии водных путей и путей караванных». (11)Но восточный поэт сказал не хуже: «Здесь пала тень Птицы Хумай».
(12)В двух шагах от меня, возле этой башни, ещё и доныне совершаются мучительно сладостные мистерии Кружащихся Дервишей.
(13)Их монастырь затерялся теперь среди высоких европейских домов. (14)Не сколько лет тому назад, в один из таких же жарких весенних дней, Герасим привёл меня к его старой каменной ограде, и мы вошли… в небольшой каменный двор.
(15)Помню фонтан и старое зелёное дерево посреди его, направо — гробницы шейхов настоятелей, налево — кельи в ветхом деревянном доме под черепицей, а против входа — деревянную мечеть.
(16)Мы отдали несколько мелких монет, и нас впустили в восьмигранный высо кий зал, обведённый с трёх сторон хорами и украшенный только сурами Корана.
(17)На хорах, над входом, поместились музыканты с длинными флейтами и бара банами, по бокам — зрители.
(18)Когда наступила тишина, вошёл шейх-настоятель, а за ним десятка два дервишей — все босые, в коричневых мантиях, в войлочных черепенниках, с опущенными ресницами, с руками, смирно сложенными на груди.
(19)Шейх сел у стены против входа, разделившиеся дервиши — по сторонам, друг против друга.
(20)Шейх, медленно повышая жалобный, строгий и печальный голос, начал молитву, флейты внезапно подхватили её на верхней страстной ноте — и в тот же миг, столь же внезапно и страстно, дервиши ударили ладонями в пол с криком во славу Бога, откинулись назад — и снова ударили.
(21)И вдруг все замерли, встали — и, сложив на груди руки, двинулись гуськом за шейхом вокруг зала, обёртываясь и низко кланяясь друг другу возле его места.
(22)Кончив же поклоны, быстро скинули мантии, остались в белых юбках и бе лых кофтах с длинными широкими рукавами — и закружились в танце: взвизгнула флейта, бухнул барабан — и дервиши стали подбегать с поклоном к шейху, как мяч, отпрядывать от него и, раскинув руки, волчком пускаться по залу.
(23)И скоро весь зал наполнился белыми вихрями с раскинутыми руками и раз дувшимися в колокол юбками.
(24)И по мере того как всё выше и выше поднимались голоса флейт, жалобная печаль которых уже перешла в упоение этой печалью, всё быстрее неслись по залу бе лые кресты вихри, всё бледнее становились лица, склонявшиеся набок, всё туже надувались юбки и всё крепче топал ногою шейх: приближалось страшное и сладчай шее «исчезновение в Боге и вечности»...
(25)Теперь, на башне Христа, я переживаю нечто подобное тому, что пережил у дервишей. (26)Тёплый, сильный ветер гудит за мною в вышке, пространство точно плывёт подо мною, туманно голубая даль тянет в бесконечность... (27)Этот вихрь вкруг шейха зародился там, в этой дали: в мистериях индусов, в таинствах огнепоклонников, в «расплавке» и «опьянении» суфийства с его мистическим языком, в котором под вином и хмелем разумелось упоение божеством. (28)И опять мне вспоминаются слова Саади, «употребившего жизнь свою на то, чтобы обозреть Красоту Мира»…
(По И. А. Бунину)