(1) С первого же дня Федос с забавной фамилией Чижик вступил с Шуркой в самые приятельские отношения.
(2) Первым делом Шурка повёл Федоса в детскую и стал показывать свои многочисленные игрушки.
(3) Некоторые из них он рассматривал с любопытством, чем доставил мальчику большое удовольствие.
(4) Сломанную мельницу и испорченный пароход Федос обещал починить — будут действовать.
(5) – Ну? — недоверчиво спросил Шурка.
(6) – Ты разве сумеешь?
(7) – То-то попробую.
(8) – Ты и сказки умеешь, Чижик?
(9) – И сказки умею.
(10) – И будешь мне рассказывать?
(11) – Отчего ж не рассказать?
(12) По времени можно и сказку.
(13) – А я тебя, Чижик, за то любить буду…
(14) Вместо ответа матрос ласково погладил голову мальчика шершавой рукой, улыбаясь при этом необыкновенно мягко и ясно своими глазами из-под нависших бровей.
(15) Они почти целый день пробыли на дворе — только ходили завтракать да обедать в дом, и в эти часы Федос обнаружил такое обилие знаний, умел так всё объяснить и насчёт кур, и насчёт уток, и насчёт барашков на небе, что Шурка решительно пришёл в восторженное удивление и проникся каким-то благоговейным уважением к такому богатству сведений своего пестуна* и только удивлялся, откуда это Чижик всё знает.
(16) Словно бы целый новый мир открывался мальчику на этом дворе, и он впервые обратил внимание на всё, что на нём было и что оказывалось столь интересным.
(17) И он в восторге слушал Чижика, который, рассказывая про животных или про травку, казалось, сам был и животным, и травой, — до того он, так сказать, весь проникался их жизнью…
(18) Повод к такому разговору подала шалость Шурки.
(19) Он запустил камнем в утку и подшиб её…
(20) Та с громким гоготом отскочила в сторону…
(21) – Неправильно это, Лександра Васильич! — проговорил Федос, покачивая головой и хмуря нависшие свои брови.
(22) – Не-хоро-шо, братец ты мой! — протянул он с ласковым укором в голосе.
(23) Шурка вспыхнул и не знал, обидеться ему или нет, и, сделав вид, что не слышит замечания Федоса, с искусственно беззаботным видом стал ссыпать ногой землю в канавку.
(24) – За что безответную птицу обидели?..
(25) Вон она, бедная, хромлет и думает: «За что меня мальчик зря зашиб?..»
(26) И она пошла к своему селезню жаловаться.
(27) Шурке было неловко: он понимал, что поступил нехорошо, — и в то же время его заинтересовало, что Чижик говорит, будто утки думают и могут жаловаться.
(28) И он, как все самолюбивые дети, не любящие сознаваться пред другими в своей вине, подошёл к матросу и, не отвечая по существу, начал свою заносчивую речь.
(29) – Какую ты дичь несёшь, Чижик!
(30) Разве утки могут думать и ещё жаловаться?
(31) – А вы полагаете как?..
(32) Небось, всякая тварь понимает и свою думу думает…
(33) – Вот хоть бы взять собаку…
(34) Лайку эту самую.
(35) Нешто она не понимает, как сегодня в обед Иван её кипятком ошпарил от своего озорства?..
(36) Тоже нашёл над кем куражиться!
(37) Над собакой, лодырь бесстыжий! — с сердцем говорил Федос.
(38) – Небось, теперь эта самая Лайка к кухне не подойдёт…
(39) Знает, как там её встретят…
(40) К нам вот не боится!
(41) И с этими словами Федос подозвал лохматую, далеко не неказистую собаку с умной мордой и, погладив её, проговорил:
— Что, брат, попало от дурака-то?..
(42) Покажи-ка спину!..
(43) Лайка лизнула руку матроса.
(44) Матрос осторожно осмотрел её спину.
(45) – Ну, Лаечка, не очень-то тебя ошпарили…
(46) Ты больше от досады, значит, визжала…
(47) Не бойся…
(48) Уж теперь я тебя в обиду не дам…
(49) Собака опять лизнула руку и весело замахала хвостом.
(50) – Вон и она чувствует ласку…
(51) Смотрите, барчук…
(52) Да что собака…
(53) Всякая насекомая и та понимает, да сказать только не может…
(54) Травка и та словно пискнет, как ты её придавишь…
(55) Много ещё говорил словоохотливый Федос, и Шурка был совсем очарован.
(56) И нередко потом, в дни своего отрочества и юношества, имея дело с педагогами, вспоминал о своём денщике-няньке и находил, что никто из них не мог сравниться с Чижиком.
По Станюковичу К.