(1)Передо мной полотна Сурикова. (2)Неизвестно почему вдруг именно в этом, а не в другом человеке просыпается способность к искусству. (3)Вероятнее всего, талант накапливается по капельке, передаваясь по наследству, от колена к колену, как цвет волос, черты лица или характера. (4)Он пробирается по родословной, как огонёк по бикфордову шнуру, чтобы однажды, в каком-нибудь там поколении, разразиться ослепительным взрывом. (5)Он мог не проявляться в предыдущих коленах, но не проявившиеся крупицы его всё равно передавались дальше и копились, копились, не дожидаясь своего проявления. (6)Никто не знает, что такое талант, где его искать в человеке. (7)Ясно одно, что талант — какая-то удивительная, редкая особенность, доставшаяся одному человеку и как доставшаяся другому, как достались ни за что ни про что удивительные голосовые связки Шаляпину, Собинову или Карузо. (8)Как по бикфордову шнуру, тянулось то нечто, именуемое талантом, и к Сурикову. (9)В предыдущем поколении начало понемногу вспыхивать и как бы искрить. (10)Отец Сурикова любил музыку и хорошо пел. (11)Дядя художника — Хозяинов — рисовал и писал маслом. (12)Другие дядья тоже рисовали, копируя литографии. (13)Мать, хотя и была неграмотная женщина, плела великолепные кружева и с большим вкусом вышивала гарусом и бисером целые картины. (14)Василий Иванович свидетельствовал потом: «Мать моя не рисовала, но раз нужно было казачью шапку старую объяснить, так она неуверенно карандашом нарисовала: я сейчас же её увидел». (15)Талант, значит, был как данность. (16)Он принят в виде таинственной далёкой эстафеты. (17)Но, конечно, нужны были другие, теперь уж внешние условия, чтобы он не ушёл ещё дальше, в последующие поколения, либо не погиб, едва-едва проявившись. (18)Николай Васильевич Гребнев, которому нигде не стоит никакого памятника, прежде всех «повинен» в том, что Россия имеет Сурикова. (19)Скромный провинциальный учитель рисования заметил проклюнувшийся из красноярского быта яркий и как бы нездешний росток. (20)Дальнейшее можно сравнить именно с внимательным уходом садовода за редким, дорогим, случайно доставшимся цветком. (21)Суриков вспоминает об учителе: «Гребнев меня учил рисовать. (22)Чуть не плакал надо мной. (23)О Брюллове мне рассказывал, об Айвазовском, как тот воду пишет, — что совсем как живая; как формы облаков знает. (24)Воздух — благоухание. (25)Гребнев брал меня с собой, где акварельными красками заставлял сверху холма город рисовать. (26)Пленэр, значит. (27)Мне одиннадцать лет тогда было. (28)Приносил гравюры, чтобы я с оригинала рисовал. (29)«Благовещение» Боровиковского, «Ангел молитвы» Неффа, рисунки Рафаэля и Тициана... (30)Я очень красоту композиции любил. (31)И в картинах старых мастеров больше всего композицию чувствовал. (32)А потом начал её и в природе видеть». (33)А потом, добавим от себя, в расцвете и славе Сурикова будут называть «композитором». (34)Но это потом. (35)Надо ведь ещё выбраться из красноярской глуши. (36)Подросшее, взлелеянное художником-учителем растеньице нужно было обязательно пересаживать в столичную, в петербургскую почву. (37)На поездке в Академию художеств настаивал всё тот же Николай Васильевич Гребнев, который, наверно, почувствовал, что, может быть, только теперь он вправе сказать себе, что прожил на земле не зря.
(По В. А. Солоухину)