(1)— Вы называете дружескую беседу болтовнёй... (2)Или, может быть, вы меня, как женщину, не считаете достойною вашего доверия? (3)Ведь вы нас всех презираете. (4)— Вас я не презираю, Анна Сергеевна, и вы это знаете. (5)— Нет, я ничего не знаю... но положим: я понимаю ваше нежелание говорить о будущей вашей деятельности; но то, что в вас теперь происходит... (6)— Происходит! — повторил Базаров, — точно я государство какое или общество! (7)Во всяком случае, это вовсе не любопытно; и притом разве человек всегда может громко сказать всё, что в нём «происходит»? (8)— А я не вижу, почему нельзя высказать всё, что имеешь на душе. (9)— Вы можете? — спросил Базаров. (10)— Могу, — отвечала Анна Сергеевна после небольшого колебания. (11)Базаров наклонил голову. (12)— Вы счастливее меня. (13)Анна Сергеевна вопросительно посмотрела на него. (14)— Как хотите, — продолжала она, — а мне всё-таки что-то говорит, что мы сошлись недаром, что мы будем хорошими друзьями. (15)Я уверена, что ваша эта, как бы сказать, ваша напряженность, сдержанность исчезнет наконец? (16)— А вы заметили во мне сдержанность... как вы ещё выразились... напряженность? (17)— Да. (18)Базаров встал и подошел к окну. (19)— И вы желали бы знать причину этой сдержанности, вы желали бы знать, что во мне происходит? (20)— Да, — повторила Одинцова с каким-то, ей ещё непонятным, испугом. (21)— И вы не рассердитесь? (22)— Нет. (23)— Нет? — Базаров стоял к ней спиною. (24)— Так знайте же, что я люблю вас, глупо, безумно... (25)Вот чего вы добились. (26)Одинцова протянула вперед обе руки, а Базаров уперся лбом в стекло окна. (27)Он задыхался; всё тело его видимо трепетало. (28)Но это было не трепетание юношеской робости, не сладкий ужас первого признания овладел им: это страсть в нём билась, сильная и тяжёлая — страсть, похожая на злобу и, быть может, сродни ей... (29)Одинцовой стало и страшно и жалко его. (30)— Евгений Васильич, — проговорила она, и невольная нежность зазвенела в её голосе. (31)Он быстро обернулся, бросил на нее пожирающий взор — и, схватив её обе руки, внезапно привлёк её к себе на грудь. (32)Она не тотчас освободилась из его объятий; но мгновенье спустя она уже стояла далеко в углу и глядела оттуда на Базарова. (33)Он рванулся к ней... (34)— Вы меня не поняли, — прошептала она с торопливым испугом. (35)Казалось, шагни он ещё раз, она бы вскрикнула... (36)Базаров закусил губы и вышел. (37)Полчаса спустя служанка подала Анне Сергеевне записку от Базарова; она состояла из одной только строчки: «Должен ли я сегодня уехать — или могу остаться до завтра?» (38)— «Зачем уезжать? (39)Я вас не понимала — вы меня не поняли», — ответила ему Анна Сергеевна, а сама подумала: «Я и себя не понимала». (40)Она до обеда не показывалась и всё ходила взад и вперед по своей комнате, заложив руки назад, изредка останавливаясь то перед окном, то перед зеркалом, и медленно проводила платком по шее, на которой ей всё чудилось горячее пятно. (41)Она спрашивала себя, что заставляло её «добиваться», по выражению Базарова, его откровенности, и не подозревала ли она чего-нибудь... (42)«Я виновата, — промолвила она вслух, — но я это не могла предвидеть». (43)Она задумывалась и краснела, вспоминая почти зверское лицо Базарова, когда он бросился к ней... (44)«Или?» — произнесла она вдруг, и остановилась, и тряхнула кудрями... (45)Она увидала себя в зеркале; её назад закинутая голова с таинственною улыбкой на полузакрытых, полураскрытых глазах и губах, казалось, говорила ей в этот миг что-то такое, от чего она сама смутилась... (46)«Нет, — решила она наконец, — Бог знает, куда бы это повело, этим нельзя шутить, спокойствие всё-таки лучше всего на свете».
(По И. С. Тургеневу)