(1)Замечательный Учитель, встретившийся мне в начале жизненного пути, был Игнатий Дмитриевич Рождественский, сибирский поэт. (2)Он преподавал в нашей школе русский язык и литературу и поразил нас с первого взгляда чрезмерной близорукостью. (3)Читая, он водил по бумаге носом и, словно сам с собою разговаривая, тыкал в пространство указательным пальцем: «Чудо! Дивно! Этакое, конечно, только русской поэзии дано!».
(4)«Ну, такого малохольненького мы быстро сшамаем!» — решил мой разбойный пятый «Б» класс.
(5)Ан не тут-то было! (6)На уроке литературы учитель заставил всех читать вслух по две минуты из «Дубровского» и «Бородина». (7)Послушав, без церемоний бросал, сердито сверкая толстыми линзами очков: «Орясина! Недоросль! Под потолок вымахал, а читаешь по слогам!».
(8)На уроке русского языка учитель так разошелся, что проговорил о слове «яр» целый час, и, когда наступила перемена, махнул рукой: «Ладно, диктант напишем завтра».
(9)Я хорошо запомнил, что на том уроке никто не только не баловался, но и не шевелился. (10)Меня поразило, что за одним коротеньким словом может скрываться так много смысла и значений, что все-то можно постичь с помощью слова и человек, знающий его, владеющий им, есть человек большой и богатый.
(11)Впервые даже у отпетых озорников и лентяев в графе «поведение» замаячили отличные оценки, на которые другие учителя смотрели с изумлением. (12)Когда у нас пробудился интерес к литературе, Игнатий Дмитриевич стал приносить на уроки журналы, книжки и читал нам вслух, а мы всё чаще просиживали даже перемены, слушая его.
(13)Однажды мы писали сочинение о том, кто и как провел летние каникулы.
(14)Недавно я заблудился в заполярной тайге, пробыл в ней четверо суток, смертельно испугался поначалу, потом опомнился, держался по-таёжному умело, стойко, остался жив и даже простуды большой не добыл. (15)Я и назвал своё сочинение «Жив».
(16)С тайным волнением ждал я раздачи тетрадей с сочинениями. (17)Многие из них учитель ругал за примитивность изложения, отсутствие собственных слов и мыслей. (18)Кипа тетрадей на учительском столе становилась все меньше, и скоро там сиротливо заголубела тоненькая тетрадка. (19)«Моя!». (20)Учитель взял её, бережно развернул — у меня сердце замерло в груди, жаром пробрало. (21)Прочитав вслух мое сочинение, Игнатий Дмитриевич поднял меня с места, долго пристально вглядывался, и наконец он тихо молвил редкую, но оттого особенно дорогую похвалу: «Молодец!».
(По В. П. Астафьеву)