(1)Прибыли в колонию две воспитательницы: Екатерина Григорьевна и Лидия Петровна. (2)В поисках педагогических работников я дошёл было до полного отчаяния: никто не хотел посвятить себя воспитанию нового человека в нашем лесу — все боялись «босяков», и никто не верил, что наша затея окончится добром. (З)И только на конференции работников сельской школы, на которой и мне пришлось витийствовать, нашлось два живых человека. (4)Я был рад, что это женщины. (5)Мне казалось, что «облагораживающее женское влияние» счастливо дополнит нашу систему сил.
(6)Лидия Петровна была очень молода; девочка, она недавно окончила гимназию и ещё не остыла от материнской заботы. (7)Глядя на неё, я думал, что знания сейчас не так важны. (8)На это чистейшее существо я рассчитывал как на прививку.
(9)Екатерина Григорьевна, хотя не намного раньше Лидочки родилась, была матёрый педагогический волк.
(10)Четвёртого декабря в колонию прибыли первые шесть воспитанников и предъявили мне какой-то сказочный пакет, в котором были «дела». (11)Задоров, Вурун, Волохов, Бендюк, Гуд и Таранец. (12)Это вовсе не были беспризорные дети: четверо имели по восемнадцать лет, были присланы за вооружённый квартирный грабёж, а двое были помоложе и обвинялись в кражах.
(13)Мы их встретили приветливо. (14)Я сказал речь о новой, трудовой жизни, о том, что нужно забыть о прошлом, что нужно идти вперёд.
(15)А наутро пришла ко мне взволнованная Лидия Петровна и сказала:
— Я не знаю, как с ними разговаривать... (16)Говорю им: надо за водой ехать на озеро. (17)А один там, такой — с причёской, надевает сапоги и прямо мне в лицо сапогом: «Вы видите, сапожник пошил очень тесные сапоги!».
(18)В первые дни они нас даже не оскорбляли, просто не замечали нас. (19)К вечеру они свободно уходили из колонии и возвращались утром, сдержанно улыбались навстречу моему проникновенному выговору. (20)Через неделю Бендюк был арестован приехавшим агентом губрозыска за совершённое ночью убийство и ограбление.
(21)Лидочка насмерть была перепугана этим событием, плакала у себя в комнате.
(22)Екатерина Григорьевна хмурила брови:
— Не знаю, Антон Семёнович, серьёзно, не знаю, какой тон здесь возможен, может быть, нужно просто уехать...
(23)Пустынный лес, окружавший нашу колонию, топор и лопата в качестве инструмента и полдесятка воспитанников, категорически отрицавших не только нашу педагогику, но всю человеческую культуру, — всё это нисколько не соответствовало нашему прежнему школьному опыту. (24)Первые месяцы нашей колонии для меня и моих товарищей были не только месяцами отчаяния и бессильного напряжения — они были ещё и месяцами поисков истины. (25)Я во всю жизнь не прочитал столько педагогической литературы, сколько зимою 1920 года...
(26)Колония всё больше принимала характер воровского притона, в отношениях воспитанников к воспитателям всё больше определялся тон постоянного издевательства.
(27)И вот свершилось: я не удержался на педагогическом канате. (28)В одно зимнее утро я предложил Задорову пойти нарубить дров для кухни. (29)Услышал обычный задорно-весёлый ответ:
— Иди сам наруби, много вас тут!
(30)Впервые ко мне обратились на «ты». (31)В состоянии гнева и обиды, доведённый до отчаяния всеми предшествующими месяцами, я размахнулся и ударил Задорова по щеке. (32)Ударил сильно, он не удержался на ногах и повалился на печку. (33)Я ударил второй раз, схватил его за шиворот, приподнял и ударил третий раз.
(34)Я вдруг увидел, что он страшно испугался.
(По А. С. Макаренко)