(1) Бабушкины родные не знали нужды: она трудилась экскурсоводом в музее, дед много переводил.
(2) Но заработанное бабушка отправляла тем, кто пострадал от судьбы — сосланным, оставшимся без родных, вдовам, лишённым прав.
(3) Посылала либо скромные суммы, либо продуктовые наборы — туда, где даже на деньги ничего не купить.
(4) Копчёную колбасу, ту самую вечную советскую палочку-выручалочку.
(5) Сгущёнку.
(6) Крупу и муку.
(7) Она беззаветно любила простых людей и служила им как умела — бескорыстием, состраданием, готовностью жертвовать собой.
(8) Её дочь, врача по профессии, и Борис Шапиро, дослужившийся до высокого генеральского чина и получивший личное дворянство.
(9) Бабушка никогда не выставляла напоказ свою благотворительность.
(10) Лишь после её кончины мама осознала истинные масштабы этого изнуряющего самоотречения.
(11) Тридцать шесть семей бабушка поддерживала целых три десятилетия.
(12) Да, тридцать шесть.
(13) Если нельзя было урезать расходы своей семьи без вреда для жизни, она урезала их у себя.
(14) Кажется, она всю жизнь проходила в одном и том же невзрачном синем платье; когда оно изнашивалось, его сменяло точно такое же.
(15) Нет, не всю жизнь.
(16) До революции она носила нарядные, модные вещи — чёрный бархат, ажурные расшитые рукава, черепаховые гребни, — я сама находила их, когда рылась в чулане в старых сундуках.
(17) Что с ней произошло тогда, почему это случилось, как она стала такой — мне уже не узнать никогда.
(18) После бабушкиной смерти маме начали приходить робкие письма из дальних ссылок, из-за Полярного круга.
(19) «Вот Татьяна Борисовна ежемесячно высылала нам столько-то рублей, благодаря ей мы выживали.
(20) Дочь без ног, работы нет, муж погиб.
(21) Что нам делать?».
(22) А у мамы — семеро детей, няня Груша, кухарка Марфа, Софья Исааковна — музыка, Маляка — прогулки, Елизавета Соломоновна — французский, Галина Валерьяновна — английский, и это для каждого, плюс Цедилия Альбертовна — математика для отстающих (это про меня, привет!), собака Ясса — гав-гав, дважды в неделю — ватага папиных аспирантов на суп и второе.
(23) И мама тихо и стойко взвалила на себя ещё и этот крест, продолжала выплаты и посылки, никому не сказав, ни разу не пожаловавшись, всё такая же уравновешенная, радушная и загадочная, какой мы её запомнили.
(24) И я бы никогда ничего этого не узнала, если бы в семидесятые кто-то из тех несчастных не добрался до Москвы и не породнился с ближайшей маминой подругой.
(25) А та принялась расспрашивать маму, выведала всё и рассказала мне — под строжайшим секретом, сама потрясённая, как и все всегда поражались маминой удивительной, светлой и таинственной натуре.
(26) Маму я всегда вижу у плиты, или тащащей вместе с Марфой бак с кипящим бельём, или пропалывающей клумбы с пионами, лилиями и клубникой, или штопающей, или вяжущей носки.
(27) А лицо её — лик Мадонны.
(28) Но руки, пальцы — их искривила тяжёлая работа, ногти сбиты, суставы распухли, и она стесняется своих рук.
(29) И никогда, никогда она не достанет из комода и не наденет ни серебряного ожерелья, ни золотой шейной косынки.
(Т. Толстая)