(1)В чём же тайна произведений Пушкина? (2)В том, что за его сочинениями как будто ясными по форме и предельно глубокими, исчерпывающими по смыслу остаётся нечто ещё большее, что пока ещё не сказано. (3)Мы видим море, но за ним предчувствуем океан. (4)Произведение кончается, и новые, ещё большие темы рождаются из него сначала. (5)Это семя, рождающее леса. (6)Мы не ощущаем напряжения поэта, мы видим неистощимость его души, которая сама едва ли знает свою силу.
(7)Это чрезвычайно похоже на обыкновенную жизнь, на самого человека, на тайну его, скажем, сердцебиения. (8)Пушкин — природа, непосредственно действующая самым редким своим способом: стихами. (9)Поэтому правда, истина, прекрасное, глубина и тревога у него совпадают автоматически.
(10)Пушкину никогда не удавалось исчерпать себя даже самым великим своим произведением, — и это оставшееся вдохновение, не превращённое прямым образом в данное произведение и всё же ощущаемое читателем, действует на нас неотразимо.
(11)Истинный поэт после последней точки не падает замертво, а вновь стоит у начала своей работы. (12)У Пушкина окончания произведений похожи на морские горизонты: достигнув их, опять видишь пред собой бесконечное пространство, ограниченное лишь мнимой чертой.
(13)Универсальное творческое сознание Пушкина после него не перешло ни к кому.
(14)Эксплуатировались, так сказать, лишь отдельные элементы наследства Пушкина.
(15)Но поскольку у поэта эти элементы входили в его живую творческую гармонию, то, будучи применёнными по отдельности, они, эти элементы, в некоторых произведениях послепушкинских писателей принесли даже вред.
(16)Чего же хотел Пушкин от жизни? (17)Для большого нужно немного. (18)Он хотел, чтобы ничто не мешало человеку изжить священную энергию своего сердца, чувства и ума. (19)Изжить и скончаться: «и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть».
(20)Здесь нет пессимизма. (21)Наоборот, здесь есть великодушие, здесь истинный оптимизм, полное доверие к будущей «младой» жизни, которая сыграет свой век не хуже нас. (22)Пушкин никогда не боялся смерти, он не имеет этого специфического эгоизма (в противоположность Л. Толстому); он считал, что краткая, обычная человеческая жизнь вполне достаточна для свершения всех мыслимых дел и для полного наслаждения всеми страстями. (23)А кто не успевает, тот не успеет никогда, если даже станет бессмертным.
(24)Пушкин, конечно, ясно понимал, что снять путы с истории и тем самым освободить вольнолюбивую душу человека — дело не простое. (25)Он даже предполагал, что это музыка далёкого будущего. (26)Неизвестно, думал ли Пушкин, насколько усилится и обновится «вольнолюбивая душа человека» при снятии пут с истории, — насколько человек оживёт, повеселеет, воодушевится, приобщится к творчеству, превратит в поэзию даже работу отбойного молотка и бег паровоза, — насколько он, будущий для Пушкина человек, станет его же, пушкинским человеком...
(27)Разве не повеселел бы часто грустивший Пушкин, если бы узнал, что смысл его поэзии — универсальная, мудрая и мужественная человечность — совпадает с целью нашего общества. (28)Он, мечтавший о повторении явления Петра, «строителя чудотворного», что бы он почувствовал теперь, когда вся петровская строительная программа выполняется каждый месяц (считая программу, конечно, чисто производственно — в тоннах, кубометрах, в штуках, в рублях: в ценностном и в количественном выражении)... (29)Живи Пушкин теперь, его творчество стало бы источником всемирного воодушевления...
(30)Да здравствует Пушкин — наш друг и товарищ!
(А. П. Платонов)