(1)Я уже давно писал стихи и находился, как все молодые поэты, в состоянии вечного душевного смятения: бегал по редакциям местных газет без всякого разбора, читал свои стихи кому попало. (2)И всё это лишь потому, что никто не мог мне объяснить какой-то самый главный секрет, открыть какую-то самую сокровенную тайну поэзии, не обладая которой можно было и впрямь свихнуться, не понимая, для чего всё это пишется, что означают все эти давным-давно, ещё со времён Ломоносова, известные рифмы, размеры, строфы, по сути дела, по внутреннему ощущению, ничего общего не имеющие лично со мной, с моей жизнью, с моей судьбой. (3)И лишь один раз в редакции «Одесских новостей» известный журналист Герно-Виноградский поговорил со мной с простотой и откровенностью, потрясшей меня. (4)–Никто у нас в газете ровно ничего в поэзии не понимает, – говорил он. (5)Можете мне поверить. (6)Так что я вам посоветую: дайте свои стихи прочесть настоящему писателю. (7)У нас в Одессе живёт один настоящий писатель. (8)Александр Митрофанович Фёдоров.
(9)И с этого дня я стал страшным почитателем и учеником Фёдорова, который вскоре привык ко мне.
(10)Эта идиллия продолжалась довольно долго, но закончилась как-то вдруг.
(11)– Ах, Валя... (12)Всё это, откровенно говоря, вздор, по совести, какие мы с вами поэты? – в один прекрасный день сказал расчувствовавшийся Федоров. (13)– Иван Алексеевич Бунин – вот кто настоящий поэт. (14)Вы читали Бунина?
(15)– Нет.
(16)Федоров с молчаливым укором посмотрел на меня, подошел к громадному, во всю стену, книжному шкафу, вытянул с полки книгу и стал её перелистывать. (17)– «Всё море – как жемчужное зерцало, – читал Фёдоров, держа в руках открытую книгу, но не глядя в неё; читал своим красивым, несколько актерским тенорком, дрожащим от неподдельного восхищения. (18)– Сирень с отливом млечно золотым. (19)И как тепло перед закатом стало, и как душист над саклей тонкий дым! (20)Вон чайка села в бухточке скалистой...».
(21)Я был поражён. (22)Передо мной вдруг открылась совсем простая тайна поэзии, которая до сих пор так упорно ускользала от меня, приводя в отчаяние.
(23)Я уже давно – хотя и смутно – понимал, что уметь составлять стихи ещё не значит быть поэтом. (24)У меня даже зародилась глупейшая мысль, что можно в маленькую ученическую тетрадку «для слов» записать попарно все существующие рифмы, затем вызубрить все существующие стихотворные размеры: ямб, хорей, амфибрахий, что не было трудным, – и дело в шляпе! (25)Что же касается самого содержания, то мало ли чего! (26)Разумеется, в большом количестве море, волны, заливы, бури, чайки, – но всё это вообще. (27)Даже очень может быть бухта. (28)Но бухта вообще. (29)Не подлинная, а книжная. (30)Не вызывающая никаких представлений.
(31)Но тут была, во-первых, не бухта, а бухточка и, во-вторых, не вообще бухточка, а скалистая, то есть такая, какую я много раз видел где-нибудь в Аркадии или на Малом Фонтане, я любовался ею, никак не предполагая, что именно она и есть предмет поэзии. (32)Чайка была тоже не абстрактная чайка книжных виньеток и концовок, а вполне реальная черноморская чайка – подруга больше-фонтанского маяка, в данном случае севшая в скалистой бухточке, как поплавок, – сравнение, буквально сразившее меня своей простотой и почти научной точностью.
(33)Вода, серебристой струёю сбегающая с розовых, тоже непромокаемых лапок, была так достоверна, теперь бы я сказал: стереоскопична, словно я издали смотрел на неё в хороший морской бинокль, увеличивающий раз в пятнадцать. (34)Я увидел чудо подлинной поэзии, передо мной открылся новый мир.
(По В. П. Катаеву*)
*Валентин Петрович Катаев (1897-1986) – русский советский писатель, киносценарист, журналист, военный корреспондент.