(1)Я дважды в жизни пережил редкостно прекрасное чувство любви. (2)В первый раз это случилось на подступах к Сталинграду поздним сумрачным январским вечером 1943 года. (3)Я возвращался из дивизионных мастерских, в противогазной сумке нес заряженный аккумулятор для своей радиостанции. (4)И не то чтобы я заблудился. (5)Через сотню метров я наткнулся па землянку. (6)Густой воздух, жирно пахнущий парафином от горящих немецких плошек и тем прекрасным, оглушающим с мороза, едким до слез запахом солдатских портянок, овчины, пота, мокрых валенок, который — хошь, не хошь, — а с такой покоряющей силой доказывает неистребимость жизни, что заставляет забывать о войне. (7)И этот густой — топор вешай — воздух колеблется от мощного, переливчатого, с изнеможенными стонами, с восторженными захлебами храпа. (8)Так упоенно спать могут лишь солдаты, которым не каждую-то неделю удается растянуться в тепле во весь рост. (9)А здесь даже многие скинули с ног валенки, недаром же среди всех прочих запахов победно господствует портяночный. (10)Нет, что ни говори, а райский угол, обиталище счастливцев. (11)Счастливцы лежали вповалку на полу, тесно друг к другу — ладонь не просунешь. (12)От стены к стене, под нарами, на нарах, всюду — буйное пиршество сна. (13)— Эй, ты! (14)Дверь! — крикнул он, отрываясь от рубахи, но тут же подобрел голосом: — Радист! (15)Ты как сюда?.. (16)Я узнал его — дядя Паша из комендантского взвода. (17)Значит, я всё-таки добрался до своих. (18)Наступая на спящих, которые со вздохами шевелились, невнятно мычали и внятно посылали меня по матушке, но не просыпались, я пробрался к нарам и тут же споткнулся о чьи-то ноги. (19)На этот раз спящий беспокойно завозился под нарами и выполз на свет плошек. (20)Передо мной предстал… немец. (21)Щекастенький, сонно розовый, в просторном, сумеречного сукна мундире с бляшками-пуговицами, он жмурился и застенчиво улыбался, словно хотел сказать: "Извините, пожалуйста, что я вас так удивил". (22)— Что это? — не выдержал я. (23)Круглая мясистая физиономия дяди Паши раздвинулась в ухмылке:
— Вот обзавелись… (24)Третьеводни, смех и грех, среди ночи с кухней на нашу позицию въехал. (25)Заблудился в степи и — наше вам, здравствуйте. (26)Кашу его съели, самого хотели в штаб, да там нынче не очень-то нуждаются в таких «языках». (27)Вот и прижился… (28)Рад поди, Вилли, что отвоевался?.. (29)Вилли жмурился и улыбался, у него были длинные белесые ресницы, детское простодушие на щекастом лице — лет восемнадцати и того, пожалуй, нет. (30)По землянке прошла волна холодного воздуха. (31)— Эй, Вилли! (32)Якушин пришёл, встречай, — объявил дядя Паша, натягивая на себя рубаху. (33)А Вилли тем временем успел нырнуть под нары, вытащил оттуда объемистый узел, стал суетливо его разворачивать — ватник, плащ-палатка, вафельное, почти что чистое полотенце — и, счастливо рдея, протянул скинувшему полушубок Якушину котелок. (34)— Ишь ты, заботушка — тёплое… (35)— Потеснив меня, он сел на край нар, сурово приказал Вилли: — Садись! (36)И Вилли смущенно пристроился к котелку. (37)Стесняясь своего доброго взгляда, дядя Паша, блуждая извиняющейся улыбочкой, объяснял мне через две склоненные головы:
— Хороший парень Вилли, душевный… (38)Хошь и немец, а человек. (39)Да-а… (40)А я не нуждался в объяснениях, тем более извинительных. (41)Во мне бурно таяла тяжелая вселенская тоска, которую я принес сюда со взрытой снарядами, заваленной окоченевшими трупами степи. (42)Да, трупы, да, пожарища, да, где-то замерзает лошадь, нажившая на работе горб и выгнанная без жалости. (43)Война! (44)Страшило: она кончится, а жестокость останется. (45)И вот — голова к голове над одним котелком… (46)Война пройдёт, а деревянность и жестокость останутся?.. (47)Как я был глуп! (48)Война в разгаре, рядом линия фронта, с той и другой стороны нацелены пулеметы, а уже двое врагов забыли вражду, где она, деревянность, где жестокость? (49)Голова к голове, ложка за ложкой и — хлеб пополам. (50)Кончится война, и доброта Якушина, доброта Вилли — их сотни миллионов, большинство на земле! — как половодье, затопит мир! (51)Я просто задыхался от нахлынувшей любви. (52)Любви к Якушину, к Вилли, к дяде Паше, к храпящим солдатам, ко всему роду людскому, который столь отходчив от зла и неизменчив к добру. (53)Слёзы душили горло. (54)Слёзы счастья, слезы гордости за все человечество! (55)С наивной страстью простодушно верил в невозможное.
(В. Ф. Тендряков)