(1)Казалось, тише, чем было, и быть уже не могло, но не слухом, не телом, а душою природы, присутствующей и во мне, я почувствовал вершину тишины, младенчески пульсирующее темечко нарождающегося дня - настал тот краткий миг, когда над миром парил лишь Божий дух един, как рекли в старину. (2)На заостренном конце продолговатого ивового листа набухла, созрела крупная капля и, тяжёлой силой налитая, замерла, боясь обрушить мир своим падением. (3)И я замер. (4)Так на фронте цепенел возле орудия боец с натянутым ремнем, ожидая голос команды, который сам по себе был только слабым человечьим голосом, но он повелевал страшной силой - огнём, в древности им обожествленным, затем обращенным в погибельный смерч. (5)Когда-то с четверенек взнявшее человека до самого разумного из разумных существ, слово это сделалось его карающей десницей. (6)"Огонь!" - не было и нет для меня среди известных мне слов слова ужасней и притягательней! (7)Капля висела над моим лицом, прозрачная и грузная. (8)Таловый листок держал её в стоке желобка, не одолела, не могла пока одолеть тяжесть капли упругую стойкость листка. (9)"Не падай! (10)Не падай!" - заклинал я, просил, молил, кожей и сердцем внимая покою, скрытому в себе и в мире. (11)В глуби лесов угадывалось чьё-то тайное дыхание, мягкие шаги. (12)И в небе чудилось осмысленное, но тоже тайное движение облаков, а может быть, иных миров иль "ангелов крыла"?! (13)В такой райской тишине и в ангелов поверишь, и в вечное блаженство, и в истлевание зла, и в воскресение вечной доброты. (14)Собаки тревожились, вскидывали головы. (15)Тарзан зарычал приглушенно и какое-то время катал камешки в горле, но, снова задремывая, невнятно тявкнул, хлюпнул ртом, заглотив рык вместе с комарами. (16)Ребята крепко спали. (17)Я налил себе чаю, засоренного хлопьями отгара и комаров, глядел на огонь, думал о больном брате, о подростке-сыне. (18)Казались они мне малыми, всеми забытыми, спозаброшенными, нуждающимися в моей защите. (19)Сын кончил девятый класс, был весь в костях, лопатки угловато оттопыривали куртку на спине, кожа на запястьях тонко натянута, ноги в коленях корнем - не сложился ещё, не окреп, совсем парнишка. (20)Но скоро отрываться и ему от семьи, уходить в ученье, в армию, к чужим людям, на чужой догляд. (21)Брат, хотя годами и мужик, двоих ребятишек нажил, всю тайгу и Енисей обшастал, Таймыра хватил, корпусом меньше моего сына-подростка. (22)На шее позвонки орешками высыпали, руки в кистях тонкие, жидкие, спина осажена надсадой к крестцу, брюхо серпом, в крыльцах сутул, узок, но жилист, подсадист, под заморышной, невидной статью прячется мужицкая хватка и крепкая порода, ан жалко отчего-то и сына, и брата, и всех людей на свете. (23)Спят вот доверчиво у таежного костра, средь необъятного, настороженного мира два близких человека, спят, пустив слюнки самого сладкого, наутреннего сна, и сонным разумом сознают, нет, не сознают, а ощущают защиту - рядом кто-то стережет их от опасностей, подживляет костер, греет, думает о них... (24)Но ведь когда-то они останутся одни, сами с собой и с этим прекраснейшим и грозным миром, и ни я, никто другой не сможет их греть и оберегать! (25)Как часто мы бросаемся высокими словами, не вдумываясь в них. (26)Вот долдоним: дети - счастье, дети - радость, дети - свет в окошке! (27)Но дети - это ещё и мука наша! (28)Вечная наша тревога! (29)Дети - это наш суд на миру, наше зеркало, в котором совесть, ум, честность, опрятность нашу - все наголо видать. (30)Дети могут нами закрыться, мы ими - никогда. (31)И ещё: какие бы они ни были, большие, умные, сильные, они всегда нуждаются в нашей защите и помощи. (32)И как подумаешь: вот скоро умирать, а они тут останутся одни, кто их, кроме отца и матери, знает такими, какие они есть? (33)Кто их примет со всеми изъянами? (34)Кто поймет? (35)Простит? (36)И эта капля! (37)Что, если она обрушится наземь? (38)Ах, если б возможно было оставить детей со спокойным сердцем, в успокоенном мире! (39)Но капля, капля!..
(В. Астафьев)