Текст: Было это в конце августа. Случаются в эту пору дни, когда теплый, как парное молоко, воздух замирает, когда густая зелень лесов стоит — не шелохнется, млея на солнце, когда поля уже покорно лежат в золоте своей зрелости, а небо словно распахивается в необозримую высоту. И уже там, в невозможной высоте, медленно плывут гряды белых, дородных облаков. И слышен тогда и значителен каждый звук в этом мире, медлящем на краю лета.
Таким вот днем шла я полями в деревню. Иду тихо, на солнышко щурюсь. И слышу — шорох какой-то по траве. Огляделась, смотрю — невдалеке Мураш на склоне луговины лежит. Да и не лежит он, а как-то странно себя ведет: то ляжет, руки за голову, то сядет, то снова в траву упал, вот опять сел. «Зарядку, что ли, делает?» — думаю.
Тут он меня заметил. И тихо позвал:
— Ты… давай сюда, Насть, что покажу…
Я подошла.
Мураш лежал в высокой траве и смотрел прямо в небо.
— Тут вот садись — он, не глядя, пошарил рукой, приминая траву. — Только тихо-тихо. Иначе не получится.
Я осторожно присела рядом. Мураш тоже сел. Впереди, сквозь травины, видна была наша деревня, растянувшаяся на холме.
Вот, смотри туда, — заговорил он шепотом, — видишь — целый мир там наш, жилища, огороды человеческие. И звуки у него свои, слушай… — Он замер, помолчал… — Вон, колодец дребезжит цепью, воду берут. Колькин Филипп лает, видно, чужие идут… Точно, чужие, во — куры расшумелись. А теперь… — Мураш лег в траву, перевернулся на живот — сюда гляди: муравья видишь? Воо-он лезет по стеблю, ему еще лезть и лезть, там-то наверху тля пасется, коровки их, муравьиные. А вот там, вишь, травинка, вон-вон она, гляди, укорачивается, и слышь, — шептал Мураш, — хруст слышишь? Это ее мышь подгрызает. Она уж третью травину так уминает, мышь-то. Такой вот другой совсем мир, — выдохнул он тихо. — А теперь — вон туда гляди-слушай. — Он перевернулся на спину и махнул рукой в небо.
Мы лежали в траве и глядели как в круглое голубое окно, обрамленное зеленью стеблей и листьев. А там, высоко-высоко, чертили-кроили воздух ласточки и стрижи. Они гонялись друг за другом, пикировали, взмывали, щебетали то гневно, то победно.
— Еще мир… — тихо вздохнул Мураш. И по его голосу слышно было, что он улыбается.
— Вот прихожу сюда, гляжу, слушаю — и через это соединяюсь с ними, с мирами этими. Понимаешь? Смиряюся я тут. И потом — все это уже во мне живет, все вот это.
— А там, когда плавал ты, там как жил? — спросила я. — Там тоже миры свои?
Мураш помолчал. Он сорвал травинку, стал грызть ее, видно, вспоминая что-то.
— Нее… Там не то. Смиряться у меня никак не получалось. Большая там красота, и, знаешь, такая, жесткая, уверенная в себе. Не пускала она меня. У нас, я, вон, прямо войти в березу могу.
— Это как?
— А вот шел-шел, да и вошел прямо в нее, в крону. И трогает она меня по щекам листьями, обнимает. Вот и смирение происходит. А в магнолию или пальму — войдешь ли? — Тихон рассмеялся. Оно и понятно, им так положено, жесткими быть. Солнце у них жгучее, жара, ливни еще. Там и трава — не такая. Нет, не для нашего сердца природа та, — он погладил рукой мягкую примятую траву. — Здесь — наша… Эх!
Мураш легко сел, потом встал.
— Ну, побегу я уже, Насть. Дело там…
Он понимал, что сказал важное, может, сокровенное. И теперь и мне, и ему было немного неловко.
Так вот, смешавшись, мы и распрощались тогда.
Требования: не более 400 слов
Текст ЕГЭ