(1)Однажды я стал свидетелем небольшого эпизода, показавшего, что писатель Михаил Михайлович Зощенко не только в статьях и рассказах, но и в реальности жаждет быть исправителем нравов.
(2)Жил тогда в Ленинграде один литератор, довольно способный, но гаденький. (3)Звали его Тиняков. (4)Когда-то он сочинял очень неплохие стихи, но потом стал сотрудничать с сомнительными организациями, начал торговать из-под полы непристойными виршами. (5)Потом он нашёл себе другую профессию: повесил на шею плакат, начертал на нём крупными буквами слово «ПИСАТЕЛЬ» и встал на Литейном проспекте в позе стыдливого интеллигентного нищего.
(6)Весь его облик был в полном соответствии с вывеской: волосы до плеч, бородка клинышком, в глазах благородная гражданская скорбь. (7)И в довершение типичности: фетровая мягкая шляпа да изодранный порыжелый портфель.
(8)Деньги так и сыпались к писателю: сердобольные старушки, инвалиды, учителя и учительницы — люди, которые были гораздо беднее его, — охотно отдавали ему свои последние деньги.
(9)Было ему в то время лет тридцать семь, а пожалуй, и меньше. (10)К вечеру, когда его рваный портфель был порядком отягощён медяками, он снимал свою бесстыжую вывеску и направлялся в закусочную, где услаждал себя дорогими питиями и яствами, недоступными для большинства ленинградцев. (11)Это повторялось ежедневно из месяца в месяц.
(12)Все мы видели этого нищего и брезгливо сторонились его.
(13)Никто и не подумал о том, чтобы как-нибудь изменить его жизнь.
(14)Но вот по Литейному прошёл Зощенко, и на глаза ему попался Тиняков.
— (15)Сколько денег, — сурово спросил он у нищего, — вы добываете в месяц при помощи этой комедии?
(16)Тот задумался:
— Сорок червонцев.
— (17)Вот вам двадцать за полмесяца вперёд — и сейчас же уходите отсюда! (18)Не позорьте литературу… ступайте!
(19)Нищий взял деньги, заулыбался, закланялся, снял с шеи свою вывеску и сказал деловито:
— За остальными я приду к вам в редакцию. (20)Ровно через две недели, такого-то марта.
(21)Но едва только Зощенко ушёл от него, он снова напялил вывеску и вернулся на прежнее место.
(22)Зощенко, увидев его на обратном пути, потребовал, чтобы он сейчас же ушёл и не смел возвращаться сюда.
(23)Нищий неохотно покорился.
(24)По прошествии нескольких дней я, проходя мимо Летнего сада, увидел Тинякова у самых ворот, возле урны, с той же постной физиономией мученика, с той же вывеской и с тем же портфелем.
— (25)Но ведь вы обещали Михаилу Михайловичу…
— (26)Обещал насчёт Литейного. (27)И свято держу своё слово. (28)А насчёт Летнего сада у нас разговора не было! — ответил «писатель» с нагловатой усмешкой. — (29)К тому же я продешевил… по наивности…
(30)Впрочем, дело не в нём, а в Михаиле Михайловиче, который не мог допустить, чтобы звание писателя было втоптано в грязь.
(31)Когда я под свежим впечатлением заносил в свой дневник краткую запись о встрече с «писателем», мне и в голову не приходило, что она, эта встреча, будет впоследствии подробно описана Зощенко в одной из заключительных глав его автобиографической повести «Перед восходом солнца».
(32)В этой главе нищий изображён превосходно — горячими, эмоциональными красками. (33)Зощенко был потрясён его откровенным цинизмом.
(34)Их встреча на Литейном, оказывается, была не последней.
(35)«Я, — пишет Зощенко, — встретил Тинякова год спустя. (36)Он уже потерял человеческий облик. (37)Он был грязен, пьян, оборван. (38)Космы седых волос торчали из-под шляпы. (39)На его груди висела картонка с надписью: “Подайте бывшему поэту”. (40)Хватая за руки прохожих и грубо бранясь, Тиняков требовал денег.
(41)Образ этого поэта, образ нищего остался в моей памяти как самое ужасное видение из всего того, что я встретил в моей жизни».
(По К. И. Чуковскому, текст адаптирован Е. П. Дудиной)
(Автор не указан)