(1) Гладко написанный текст — это ещё не литература.
(2) Литература — это то, что возникает над текстом, как электрическое поле вокруг проводов, и возникает — с опытом.
(3) Под опытом я понимаю не механическую сумму пережитого, а результат внутренней работы, который включает и пережитое, и выводы из него, и что-то такое, что приходит без всякой видимой причины.
(4) Это возникает чаще всего в зрелом возрасте.
(5) Когда меня спрашивают, жалею ли я о том, что время упущено, отвечаю: нет, не жалею, потому что время упущено не было — внутренняя работа шла.
(6) Начни я писать раньше — мог бы, наверное, публиковать тексты, создающиеся на чистой технике: детективы, фантастику, еще что-нибудь.
(7) Но жанр, стиль (а с ними — глубина погружения) обладают удивительной цепкостью, и не всегда у начавшего «в лёгком жанре» впоследствии получается сменить регистр.
(8) Я знаю талантливых людей, которым, несмотря на все усилия, это так и не удалось.
(9) У каждого человека существует логика его развития.
(10) Это только кажется, что поезд внезапно сменил колею.
(11) На самом деле стрелка была уже давно переведена.
(12) Вообще говоря, обращение к писательству не может быть произвольным, для всякого высказывания должна возникнуть необходимость.
(13) Помните старый анекдот о лорде Генри, который до тринадцати лет не говорил — и вдруг произнёс фразу: «Однако сэндвич подгорел».
(14) Сбежался весь дом, все стали спрашивать: «Лорд Генри, почему вы молчали тринадцать лет?»
(15) И он ответил: «Потому что тринадцать лет с сэндвичами всё было в порядке».
(16) Я начал писать, когда мой сэндвич подгорел.
(17) В романе «Авиатор» я описывал безделушки начала XX века, автомобили, крики охтинских молочниц, стук колотушек по торцовой мостовой.
(18) Всё это было передним краем истории, ведь жизнь существует не в виде абстрактных исторических законов.
(19) Она предстаёт перед человеком в своих бытовых подробностях, в той повседневности, которая и становится первой жертвой времени.
(20) Загадочные взаимоотношения людей и предметов позволяют оживить те временные отрезки, которые мы впоследствии называем историческими эпохами.
(21) Среди описываемого быта этих лет особую роль играют вещи, которые мы используем и сейчас.
(21) Они работают на стыке известного и неизвестного, «вытаскивая» за собой всё ушедшее — то, что мы называем приметами времени.
(23) Лишают их экзотичности и насыщают воздухом.
(24) В «Авиаторе» я пытался предложить читателю разделить со мной радость творчества и стать соавтором.
(25) Ступая, как по мосткам, на то, что продолжает существовать, читатель подходит к тому, чего уже нет: к звукам, краскам и запахам старого Петербурга.
(26) Номинальный автор — всего лишь камертон: он задаёт тональность, начало ассоциативной цепочки, которую достраивает уже читатель, основываясь на своём собственном опыте.
(27) А когда эта цепочка выстроена, попробуйте её удалить — и вы поймёте, что такое потеря.
(28) «Авиатор» — это роман о потерях, о том, что нет замены ушедшим, и «никто не придёт назад», как сказал бы Блок.
(29) А ещё — о вине и покаянии.
(30) Человек живёт среди тех людей и предметов, которые ему даны с его временем.
(31) Он любит их и испытывает перед ними чувство вины, как это происходит с героем «Авиатора».
(32) И нет у человека другого времени и других спутников.
(33) И описать это может только литература.
(34) По сути дела, литература -
- это последовательное проникновение в сферу невыразимого, отвоёвывание у неё новых пространств.
(35) Художественные новации возникают не из праздного интереса, они — инструменты, при помощи которых с явлений снимают проклятие невыраженности.
(36) Новые инструменты появляются только тогда, нором прино втроє поних когда старые уже не достигают цели.
(37) Как читателя меня интересует то новое, что удалось выразить.
(38) Как исследователя — те инструменты, при помощи которых удалось выразить новое.
(39) Как писателя — то, что всё ещё остаётся невыраженным.
(40) Призвание писателя — быть чем-то вроде блюдца на спиритическом сеансе: крутиться в центре стола и составлять из букв тексты.
(41) Писатель должен уметь конвертировать бытие в слово.
(42) Писательство — это, по сути, называние.
(43) Присвоение слов тому, что волновало, но оставалось безымянным - будь то солёная хрупкость кожи после пляжа или проветривание (морозное марево в форточке) больничной палаты.
(44) Первым писателем был Адам, которому Господь дал право наименовать окружавших его животных.
(45) Давая животным имена, Адам перевёл их из единичного в общее — и сделал достоянием всех.
(46) Дело писателя — ловить музыку сфер и переводить её в ноты.
(47) Быть, если угодно, «лучшим акыном степи»: петь о том, что видит.
(48) Что, подчеркну, видят и все там живущие.
(49) А поёт — только он, потому что он способен превращать степь в текст.
(По Е. Г. Водолазкину*)