Ещё подёт обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, н

Ещё подёт обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себ капитальцы, устранвая судьбу свою за счёт других; но как только случится что-нибудь, по их мнению,оскорбительное для Отечества, появится какая-нибудь книга, В которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в пау. тину муха, и подымут вдруг крики: Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об
— хорошо ли это? А что скажу этом? Ведь это всё, что ни описано здесь, это всё наше, иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе? Думают, разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты? На такие мудрые замечания, особенно насчёт мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя прибрать в ответ. А разве вот что: жили в одном отдалённом уголке России два обита-теля. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек нрава кроткого, прово-дивший жизнь халатным образом. Семейством своим он не занимался; существование его было обращено более в умозрительную сторону и занято следующим, как он называл, филосо-фическим вопросом: «Вот, например, зверь», говорил он, ходя по комнате: «зверь родится на-гишом. Почему же именно нагишом?Почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца?Как, право, того: совсем не поймёшь натуры, как побольше в неё углубишь-ся!» Так мыслил обитатель Кифа Мокневич. Но не в этом ещё главное дело. Другой обитатель был Мокий Кифович, родной сын его. Был он то, что называют на Руси богатырь, и в то время, когда отец занимался рождением зверя, двадцатилетняя плечистая натура его так и порывалась развернуться.Ни за что не умел он взяться слегка: всё или рука у кого-нибудь затрещит, или волдырь вскочит на чьём-нибудь носу. В доме и в соседстве всё, от дворовой девки до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя; даже собственную кровать в спальне изломал он в куски. Таков был Мокий Кифович, а впрочем, он был доброй души. Но не в этом ещё главное дело. А главное дело вот в чём: «Помилуй, батюшка барин, Кифа Мокиевич,
— говорила отцу и своя, и чужая дворня, - что это у тебя за Мокий Кифович? Никому нет от него покоя, такой припертень » — «Да, шаловлив, шаловлив,-говорил обыкновенно на это отец,-да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый: укори его при другом-третьем, он уймётся, да ведь гласность-то — вот беда, город узнает, назовёт его совсем собакой.Что, право, думают, мне разве не больно, разве я не отец?Что занимаюсь философией, да иной раз нет времени, так уж я и не отец? Ан вот нет же, отец, отец, чёрт их побери, отец! У меня Мокий Кифович вот тут сидит, в сердце!»Тут Кифа Мокиевич бил себя весьма сильно в грудь кулаком и приходил в совершенный азарт. -Уж если он и останется собакой, так пусть же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его». И, показав такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну, а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибёшь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать. Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно за обвинение со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счёт сумм нежно любимого ими Отечества, думаю-щих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы только не говорили, что они делают дур-ное. Но нет, не патриотизм и не первое чувство суть причины обвинений, другое скрывается под ними.К чему таить слово?Кто же, как не автор, должен сказать святую правду? Вы боитесь глубоко-устремлённого взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы посмеётесь дажеот души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: «Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть весёлого нрава человек!» И после таких слов с удвоившеюся гордостью обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинци-ях, да и подлецы притом немалые!»А кто из вас, полный христианского смирения, не глас-но, а в тишине, один, в минуты уединённых бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжёлый запрос: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?,Да, как бы не так! А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнёт под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошёл» И потом, как ребёнок, позабыв всякое приличие, должное званию и летам, побежит за ним вдо-гонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!»